Читаем Призраки Гарварда полностью

– Так, – Хайнс скрестил руки. – Я знаю, что на сегодня задан реферат, но было еще и чтение, поэма. Всего одна, вполне простая. Здесь, в Гарварде, приходится делать сразу несколько дел одновременно. Так что давайте, открывайте свои Нортоны.

Кади не читала к сегодняшнему занятию никакой поэмы, она даже не знала, какая именно задана. Пока студенты вытаскивали увесистые томики «Антологии поэзии», Кади украдкой покосилась на номер страницы парня рядом с собой. Заторопившись, она чуть не порвала тончайшие листы книги.

– Страница тринадцать – сорок четыре, для потерянных, – продолжал профессор Хайнс. – Здесь мы встречаем еще одного выпускника Гарварда, Томаса Стернза Элиота. Выпуск тысяча девятьсот десятого года. Он написал «Песнь о любви Альфреда Пруфрока» в нежном возрасте двадцати двух лет, всего через год после окончания университета. Никаких камней в огород начинающих поэтов в аудитории. У вас еще четыре года, чтобы наверстать упущенное.

На сей раз смеялся только Хайнс.

– Сегодня мы обсудим самую знаменитую поэму Элиота – «Бесплодная земля». Некоторые, возможно, читали ее в старших классах, хотя сомневаюсь, что многие были готовы понять ее тогда. Некоторые, вероятно, не готовы понять и сейчас, это серьезное произведение искусства, но мы будем разбираться в нем вместе.

Он прокашлялся и обратился к Кади по любимому прозвищу:

– Девушка, Которая Опоздала. Почему бы вам не начать нашу дискуссию? Со вступления.

У Кади пересохло во рту. По крайней мере, она нашла нужную страницу, вот только даже первая строка оказалась совершенно не поддающейся расшифровке.

– Это латынь, если что, – произнес голос Роберта. – Ох, как же я люблю Элиота! Не волнуйся, я прочитаю.

Роберт принялся медленно вслух читать для нее, Кади оставалось только повторять за ним, превратившись в рупор его голоса:

– А я собственными глазами видел Кумскую Сивиллу, сидящую в бутылке, – и когда мальчишки кричали ей: «Чего ты хочешь, Сивилла?», она отвечала: «Хочу умереть»[13].

– Да, спасибо, что прочитали нам перевод, содержащийся в сноске, но я искал реального понимания. Двигаемся дальше…

– Сноска? Почему я этого не заметил? Но это всего лишь перевод. Он не рассказывает историю.

– Он не рассказывает историю, – как попугай, повторила Кади.

– Простите? – профессор обернулся.

Расстроившись, Кади потеряла осторожность и выдавала вслух слова Роберта так легко и естественно, словно они были ее собственными:

– Кумская Сивилла была пророком Аполлона. Она просила его даровать ей бессмертную жизнь, но забыла попросить вечную молодость, и поэтому ее желание стало проклятием.

Профессор сверлил ее взглядом из-за стекол без оправы, и, хотя его неприязнь была очевидна, Кади понимала, что хоть где-то дала верный ответ.

– Вы, вижу, немного поднапряглись, разыскивая справочный материал. Похвально.

Но Роберт еще не закончил, и Кади, соответственно, тоже. Она до смерти устала от того, что Хайнс постоянно ее недооценивает, даже если на этот раз она заслужила. Она продолжала:

– Да, это интересно, потому что аллюзия на идею бессмертия как вечной смерти повторяется в последней строфе первой части, начиная с шестидесятой строки, когда Элиот пишет: «Город-Фантом: В буром тумане зимнего утра…» и так далее.

– О, но вы ошибаетесь, – Хайнс просиял. – Строка шестьдесят отсылает к бодлеровским «Les Fleurs du mal», «Цветам зла», написанным в тысяча восемьсот пятидесятых. Это совершенно другой текст.

– Другой текст, но с той же идеей. «Цветы зла» – это сборник. Я о конкретном произведении «Les Sept Vieillards», или «Семь стариков», – уверенно транслировала Кади слова Роберта. – Элиот цитирует только первую строчку, но остальная часть стихотворения Бодлера описывает Париж как город, «где плывут кишащих снов потоки, где сонмы призраков снуют при свете дня…»[14]. Затем идет жуткая процессия из семи несчастных стариков, и Бодлер говорит: «Но верь, все эти семь едва влачивших ноги, семь гнусных призраков являли вечный вид!» Подобно Сивилле, которая просила бессмертия, но не вечной молодости, это еще один пример, где вечная жизнь предстает в образе ходячих мертвецов.

Губы профессора Хайнса по-прежнему кривились в снисходительной улыбке, но в глазах отражалась паника.

– Скажи, пусть сам посмотрит, если мне не верит, – закончил Роберт.

– Да, наблюдение хорошее, – Хайнс причмокнул, словно у него пересохло во рту.

«Спасибо», – мысленно обратилась к Роберту Кади.

– Pas de problème[15].

Профессор Хайнс продолжил:

– Двигаемся дальше. Сама поэма начинается строкой: «Апрель жесточайший месяц…» Что думаете по этому поводу? Да, Линдси?

Линдси была рослой симпатичной девушкой с высоко завязанным на затылке конским хвостом, одетая в свитшот волейбольной команды Гарварда.

– Я по специальности изучаю психологию и буквально недавно читала, что, по статистике, большее число самоубийств в месяц приходится на апрель.