Читаем Призрак театра полностью

- Я веду себя прилично, Серафима. Мы все ведем себя прилично - в меру понимания приличий. Прилично ли мне будет, Стеф, просить тебя?

- Проси.

- Иди, брат, погуляй пока. Помысли иль пощебечи с людьми. Вы с Серафимою уже наговорились - и еще наговоритесь. Теперь и мы поговорим немного напоследок. Иди, Стеф, не волнуйся за нее.

- Иди, Стеф, не волнуйся за меня.

Тот, слышно было, чуть помедлил, листьями бесцельно пошуршал, потом послышались его шаги; и скоро стихли. Мовчун и Фимочка молчали. Шабашов слушал ветер, грохотавший над полями, затем послышался надсадный звук товарняка, который шел, толкая луч прожектора перед собой с востока и на запад, потом и луч пропал, и звук, и ветер стих, кустарник стал недвижен, и такая встала тишина, что Шабашова испугало ожиданье разговора, как если б он ждал выстрела. И он, как мог, неслышно удалился, ступая, словно сеттер на охоте, и скоро был в фойе театра. Все зрители разъехались, немногие актеры, что остались, тоже готовились, друг друга вяло поторапливая, идти на станцию; уставший, стоя засыпающий Шамаев никак не мог попасть руками в рукава пальто.

В креслах фойе сидели Некипелова, Охрипьева и Стефан Вукотич - впервые Шабашов сумел подробно разглядеть его лицо. Избранник Фимочки был смугл, с чуть удлиненным подбородком, высоким лбом под жестким черным ежиком волос, с чуть выпуклыми, однако же полуприкрытыми и хмурыми глазами.

- ...Вот мы с одной подружкой все молились за нее, молились, вздыхая, говорила Некипелова, - а я, как увидала Фиму с вами, - гляжу, гляжу, глазам своим не верю и говорю подружке: отмолили.

- Ну, спасибо, - сказал, не зная, что сказать, Вукотич.

- Скажите, а пиджак у вас - это Армани или Версаче?

Он удивленно, словно видел на себе этот пиджак впервые, попробовал на ощупь лацкан и признался:

- Я не в курсе. Купил какой понравился, со скидкой.

- А можно вас еще спросить? - встряла Охрипьева. - Вы с Серафимой где поселитесь - в Белграде или в Москве?

- Пока не знаем, - ответил Стеф. - В Москве, возможно. Может быть, и в Риме - там у меня квартира. Или в Берлине, там мой офис... В Белграде у меня нет дома; я там бываю очень редко, по делам.

- Но я тогда не понимаю, Стефан, кто вы у нас будете? - спросила озадаченно Охрипьева. - Вы у нас серб или хорват?

- Я югослав, - ответил вежливо Вукотич.

Тут Шабашов услышал, вздрогнув: "Дед, вы идете или остаетесь?". Ответил, обернувшись:

- Сейчас иду, но вы меня не ждите, - и, суетливо семеня, протиснувшись в дверях между Шамаевым и Селезнюком, заторопился снова в парк, как если б что-то в парке важное забыл.

- ...Не я тебе, Егор, нужна, тебе нужна белесая собака, которую ты выдумал.

- Не выдумал, зачем мне врать?

- А кто рассказывал, как еще в детстве приучил себя болтать с тенями? Как заикался, избегал живых людей, гулял по Хнову и поначалу сам с собою вслух болтал? Кого родители пугали, что их сынок сойдет с ума, если навеки не избавится от этой вредной привычки?.. Кто, испугавшись, что сойдет с ума, завел себе несуществующих, воображаемых попутчиков?..

- Собака здесь при чем?

- ...Ты с ними с детства разговаривать привык, без них ты с детства жить не можешь. В детстве был Тим - ты мне рассказывал о Тиме, и как ты обижался на него, когда тебе казалось, что этот хновский призрак Тим тебя превратно понимает, и если соглашается с тобой, то лишь затем, чтобы не ссориться, подольше оставаться в твоем воображении?.. Кто был еще? Кто там еще с тобой бродил?

- Но ты-то тут при чем?

- При том, Егор... Я у тебя была как Тим и как белесая собака: необходимый и покорный собеседник, а то, что я живая, а не призрак, скорее уж мой недостаток...

- Прости меня, но я не помню, чтоб я хоть раз пенял тебе на недостатки...

- А это потому, что недостатки, убеждения свои, капризы, вкус и запах - тени иметь не полагается.

- Я всегда уважал твои убеждения. И я люблю твой запах.

...Глаза привыкли к темноте, в ней проявились понемногу Серафима, и Мовчун, и согнутая ива, на которой, глядя вниз, в поля, они сидели, прислонясь друг к другу, вдвоем укрывшись светлой курткой Серафимы. Они слегка раскачивали иву, слова звучали в такт ее качанию, и куртка, укрывающая их, крылом вздымалась в темноте и опускалась; у Шабашова, замершего позади в объятиях колючего и мокрого куста, глаза слезились и кружилась голова.

- ...Тогда зачем ты позвала меня?

- Ты сам приехал.

- Нет, ты звала, я это в себе слышал.

- Ну, хорошо, звала. Любила потому что. И благодарной я тебе была за те две недели. Ты мало разговаривал со мной тогда, но я тогда себя раскрыла и поняла. Стала собой.

- Ты правду говоришь?

- Я стала взрослой и свободной благодаря моей любви к тебе. Свободной даже от тебя... Но не от твоего театра. Я буду с ним, пока ты не прогонишь. Я верю в твой театр.

- В этот амбар, который ты устроила вдали от всех дорог?

- В амбар, который ты устроил в своей голове.

- Тогда не понимаю. Чем я-то тебя не устраиваю?