Читаем Призрак театра полностью

День вытекал, было четыре двадцать восемь пополудни. Продюсер мюзикла "Норд-Ост" Цекало заявил: в руках у террористов могут находиться до двенадцати детей - участников спектакля. Тиша выключил телевизор, достал из холодильника банан, сжевал его и выбежал из дома, стремясь поспеть на электричку, которая идет на Саванеевку в пять двадцать три минуты, иначе целый час придется киснуть на вокзале... Успел. Запрыгнул в хвостовой вагон, и тотчас лязгнули, сомкнувшись, двери.

Вагон был пуст наполовину. Пассажиры сидели вразброс, почти не глядя в окна: сырые городские сумерки отталкивали всякий праздный взгляд. У дальней двери, на скамьях, в проходе, и дальше, в тесноте прокуренного тамбура, толпились парни в черно-сине-белом, в буро-зеленом камуфляже. Тиша узнал в одном из черно-сине-белых знакомого: то был немой охранник "Гистриона". В который раз почувствовав недолгий зуд стыда: имя забыл, и некого спросить, - Тиша махнул ему рукой. Охранник поманил его в ответ и сразу же забыл о нем, переключив внимание на своих. Тиша приблизился и сел на край скамьи поодаль, о чем немного пожалел: все парни были пьяноваты и нервны. Поймав взгляд Тиши, один буро-зеленый сказал ему:

- Чего ты пялишься? - но сразу же остыл, как только гистрионовский немой, что-то мыча, схватил его за локоть. - Ну, свой, так свой... Ты, если свой, садись поближе, а то чего ты, как топтун?.. Ты понял, брат, что с нами сделали? Мы этих знаем как никто, мы бы их взяли и вспороли, нам и стволов для этого не надо - ментура, падлы, не пустила. Ты понял? - наших братьев из спецназа на нас едва не натравили!.. Еще и Ежика скрутили, за чеха приняли, уроды, скулу подбили, - ты посмотри, какой он чех? Ты, Ежик, кто?

- Мадьяр, - сказал брюнет в чернильно-белом камуфляже, слюня мизинец и втирая слюну в синяк под левым глазом. Потом достал из полиэтилена две по двести пятьдесят "Завалинки", одну, подумав, протянул робеющему Тише: Выпьешь с нами?

Тиша выпил, свежея сразу и догадываясь, что этого побитого мадьяра должны звать Йожеф.

С платформы Саванеевка все камуфляжные, кроме немого, направились толпой через пути - к поселку дорогих особняков. В театр Тиша шел с немым. Того прорвало: всю дорогу до театра он говорил, не умолкая, но звуки, ухающие, стонущие, злые, никак не прорывались к слову; немого это мучило; страдая, он мычал, стонал и выл все громче, и все поглядывал на Тишу, и видел: тот его не понимает, - и взмахивал тогда руками, и головой мотал, и выл; Тише был жуток этот стон и этот вой под проводами; Тиша пытался угадать, что силится сказать ему немой: "приехали... и что?.. прогнали вас?.. обидно?.." - но эти жалкие попытки, убогие, как Тиша сам уныло понимал, его догадки немого угнетали еще больше: он требовал, чтоб Тиша помолчал, - и на своем бессловном языке ныл, лепетал, смеялся, всхлипывал и, задыхаясь, заходился в кашле... Увидев фонари у входа в павильон, увидев Машу на крыльце, Тиша почувствовал: спасен, - и припустил к крыльцу почти бегом, оставив вдруг примолкшего немого шагов на десять позади себя.

...Не я один был такой умный, не я один додумался приехать - похоже, все из нас, кто знал о "Гистрионе", догадались: здесь, за пределами кольца, сжимавшего холодным обручем Москву, где ужас, и тоска, и любопытство согнали миллионы нас, как на Болото, к телевизорам и радиоприемникам, заставили уже почти что сутки жить в ожидании публичной казни сотен неповинных и чувствовать, как вытекает с каждым часом из души наша заветная и, как стопарь, спасительная вера в то, что все само собой и как-нибудь тихонько рассосется, - здесь, в Саванеевке, в затерянном средь дач и парковых кустов театрике, есть шанс немного отогреться, в себя вернуться, ненадолго ощутить себя не частью одурманенной тоскливым предвкушением развязки толпы у плахи, а человеком, зрителем иных, достойных не толпы, но человека зрелищ.

Билетов многим не досталось - Мовчун решил пустить в зал всех. Немой охранник, - и, по совместительству, пожарный, - пытался вяло возражать, да сам же быстро отступился от своего брюзгливого мычания, и зритель, может быть, впервые за короткую историю театра "Гистрион", заполнил все ряды, проходы меж рядами, пространство перед невысокой сценой. Пришлось спектакль задержать: встречая на крыльце гостей, заведующая литературной частью Маша увидела: еще подходят, и еще; идут по парку, докуривают и бросают сигареты на ходу; в загустевающей вечерней темноте живые огоньки тех сигарет казались Маше роем маленьких инопланетных пчел. К началу действия Мовчун велел оставить дверь в фойе открытой настежь, а стулья, кресла и диваны, все, что там были, сгрудить у входа в зал - для опоздавших безбилетников.