Я принял решение двинуться влево. Это было мое решение. Такой рекомендации я не получал, и при удаче это могло бы быть записано мне в плюс. Такова была логика моих рассуждений. Судорожно дыша, словно женщина при родах (этот образ объясняется моим юношеским, навеянным фильмами, представлением о том, как ведет себя женщина при родах), я чувствовал, как семимильными шагами совершенствуется мое религиозное образование. Достижение — это Добродетель, а Добродетель — это Благодать. Можно совершить немыслимое с помощью интуиции. Двигаясь влево, я делал такие прыжки, на какие прежде никогда бы не отважился. Отчаянно стремясь доказать правильность сделанного выбора, я карабкался с одного рубца на другой, сознавая, что ни один из них не выдержал бы меня дольше секунды, — я лез не останавливаясь, совсем как сам Монтегю, и вдруг обнаружил, что стою на крошечном выступе над свесом.

— Трижды ура, мальчик мой! — крикнул сверху Монтегю. — Загвоздка позади.

До меня дошло. Самое страшное я прошел. Дальше я уже лез в состоянии восторженного возбуждения, не менее опасного, чем полнейшая паника.

— Отлично, — сказал Монтегю, когда я присоединился к нему. — Теперь мы попробуем тебя на более трудном подъеме. — И начал упаковывать снаряжение для переезда к месту следующего испытания.

3

Страх, одолевающий тебя на скале, скоро обретает определенные пропорции. Если ты не совершаешь подъема сам, как Монтегю, а подстрахован сверху опытным альпинистом, тебе скоро становится ясно, что ты можешь позволить себе и упасть. Не зная в свой первый подъем о такой возможности, я передвигался так, словно при малейшей ошибке меня подстерегала смерть. Лишь во время второго восхождения, которое я совершил в тот день по вертикальной стене пропасти, я понял, что нахожусь в сравнительной безопасности. Ибо, сделав неудачный прыжок и соскользнув с крошечной выщерблинки, я полетел вниз, но пролетел всего пару футов и лишь оцарапал себе колено. Веревка страховала меня сверху.

С тех пор я немало преуспел. Мистер Монтегю принял приглашение отца провести свой двухнедельный летний отпуск на Доуне. Таким образом, в течение двух недель я каждый день отправлялся с ним в экспедицию. (Причем часто под дождем.) Однажды он взял с нами двух моих двоюродных братьев, но мне не доставило удовольствия наблюдать, как они боятся. Просто я чувствовал себя — редкий случай — ветераном.

Мы с мистером Монтегю предпочитали ходить вдвоем. Каждый день он ставил передо мной новую задачу. Он научил меня держаться пальцами и прижиматься к камню ладонями. Я узнал, как натирать гладкий камень нижней частью ладони. Мне было показано, как держаться лежа спиной и как отталкиваться, а также как взбираться по расщелине. Мы поднимались с Монтегю по узким расщелинам и перелезали через валуны; он ставил передо мной задачу выбраться из-под навеса и подняться на одних руках. Да простит меня читатель, но я перечисляю эти технические детали, чтобы показать, на каких разных скалах мы проводили дни. Бывали ночи, когда я засыпал, а в ушах стоял звук вбиваемых крючьев и креплений и скрипела веревка, которую мистер Монтегю протягивал через карабин наверху.

Я влюбился в безграничные возможности скалолазания. Неловкий, пользуясь больше руками, чем ногами, опираясь больше на волю, чем на знания, я взбирался по многим скалам, собирая на себя всю грязь с камня. В эти две летние недели у меня не было ни одного пальца, локтя или колена, которые бы не болели, а бедра и голени были все в царапинах, но я был счастлив. Пожалуй, впервые в жизни я был по-настоящему счастлив, и таким образом в семнадцать лет уразумел истину, к которой некоторые и близко не подходят всю жизнь: острее всего ощущаешь счастье между периодами страха и ужаса. Поскольку каждое восхождение, в общем, было труднее предыдущего, почти не было такого дня, когда бы я не истекал потом. Я свыкся со страхом так же, как тело во время гриппа свыкается с высокой температурой. Я познал неумолимый закон страха. Его надо побеждать, иначе он набирает силу и тревожит твои сны. Случалось, я не мог довести восхождение до конца и вынужден был спускаться вниз. Однако в скалолазании труднее спускаться, чем лезть вверх, ноги должны сами находить опору, а они умеют это делать гораздо хуже, чем руки. Поэтому я часто соскальзывал вниз, болтался на веревке, потел и понимал, что я жалкий трус, а потом не мог заснуть из-за владевшего мной ужаса: ведь завтра надо возвращаться туда и все-таки совершить восхождение. Это был императив. В таких случаях приходится поднимать со дна все корабли, которые ты потопил в детстве из-за того, что не хватило храбрости, — да, именно вытаскивать их из глубин себя. У меня было такое чувство, будто все детские страхи, угнетавшие меня, начали всплывать на поверхность — их выносило наверх из кладбища неосуществившихся надежд. Но какая же это ненадежная операция! Всякий раз, как мне не удавалось совершить восхождение, страх, от которого я надеялся излечиться, не исчезал, а начинал разъедать меня, и я чувствовал себя гнилушкой.