Читаем Призрак автора полностью

И еще мне все время казалось, будто я путешествую во времени: так, парадная гостиная явно относилась к середине девятнадцатого века, а гостиная первого этажа уже была обставлена в стиле сороковых годов века двадцатого: большая, светлая, уютная, с цветастым диваном, глубокими плюшевыми креслами, массивным радиоприемником возле камина и книжным шкафом, в котором я увидел произведения Голсуорси, Беннета, Хаксли, раннего Грэма Грина… Здесь были и Генри Грин, и Айви Комптон-Бернетт… Множество детективных романов, о которых я раньше и не слышал — скажем, «Школьный убийца» Р. Вудторпа, надписанный «В. Х. Рождество 1932 года». Окно гостиной выходило в заросший внутренний двор. Дверь по правую сторону от окна вела на лестницу черного хода — казалось, из комнаты в комнату здесь можно было пройти по крайней мере двумя путями — и к коридору в форме буквы «Г», в который выходили двери, ведущие на антресольный этаж библиотеки с одной стороны, и в галерею над гостиной нижнего этажа с другой.

Помимо гостиной на первом этаже находились еще две комнаты: малая гостиная и спальня, обе открывавшиеся на лестничную площадку. Остальное пространство занимали антресоль библиотеки и галереи. Я решил, что две комнаты принадлежали Айрис: в книжном шкафу гостиной помимо спиритических журналов, собранных за целое десятилетие — от двадцатых до тридцатых годов, были многочисленные труды по теософии, таро, буддизму, астрологии, астральным путешествиям, гаданию, реинкарнации. Мне попалась и модная в свое время книга «Путешествие» — однажды я пролистал ее — о двух женщинах, объявивших о том, что они заблудились в садах Версаля и оказались в восемнадцатом веке. В шкафу было много вещей, принадлежавших, судя по всему, высокой пожилой женщине: засохшая губная помада и несколько выцветших карточных колод были аккуратно сложены на туалетном столике и покрыты толстым слоем пыли.

Я поднялся по ступенькам на лестничную площадку второго этажа. Передо мной открылся тускло освещенный коридор, который вел в заднюю половину дома. Темные половицы были застланы потертыми персидскими ковровыми дорожками, обои крошились на стыках.

Я пошел по коридору и дернул ручку первой же двери слева. Сквозь плотно задернутые шторы едва пробивался дневной свет. Подходя к окну, я уловил застарелый запах псины, исходивший от ковра; на мгновение я вновь почувствовал себя ребенком, тайком проникающим в материнскую спальню. Я отдернул шторы. Выглянув в окно, я понял, что эта комната находится над гостиной. Вокруг меня клубилась пыль, поднявшаяся с темно-коричневых штор. Справа от окна стоял туалетный столик с трюмо и пуфик; слева — высокий дубовый комод и маленький книжный шкаф. Односпальная кровать, под покрывалом того же цвета, что и шторы, стояла напротив окна. Стены были оклеены обоями, которые тоже заметно облупились.

Гардероб был встроен в стену возле кровати; дверца его была чуть приоткрыта. Подойдя ближе, я откинул покрывало и увидел, что постель аккуратно застелена. Из-под подушки выпорхнула моль и, стряхивая с себя крошечное облако пыли, пролетела прямо перед моим лицом. В шкафу висело единственное белое платье или, скорее, туника, пожелтевшая от времени. А на полке под платьем валялась теннисная ракетка с выжженным на деревянной ручке именем: ЭНН ХАДЕРЛИ.

Соседняя спальня была зеркальным отражением комнаты Энн, разве что окна ее выходили за угол дома. Здесь тоже была односпальная кровать и такой же встроенный шкаф. Шторы и покрывало были темно-зеленого цвета, из такого же тяжелого материала. Но на этот раз мне не удалось найти в шкафу ничего, кроме пустых вешалок. А в маленьком книжном шкафу возле кровати — всего четыре книжки: «Ураган на Ямайке», «Ребекка», «Убийство Роджера Экройда» и «Разбитое сердце». Роман Агаты Кристи не был помечен инициалами. На титульных листах других книг ровным круглым почерком было выведено: «Ф. М. Хадерли».

Чтобы покинуть дом всего с парой чемоданов, Филлис Хадерли, должно быть, пришлось основательно прибраться в своей комнате. Помимо четырех романов и пыльной простыни, которую я обнаружил в нижнем ящике комода, в комнате не осталось никаких вещей. Разумеется, она могла вернуться позже, когда в доме уже никого не было… Но я предпочел не углубляться в такие дебри. Мне было гораздо проще думать о Филлис Хадерли и своей матери как о двух совершенно разных людях.

Впрочем, если вдуматься, так оно и было. И чтобы ни натворила Филлис Хадерли, Филлис Фриман расплатилась за это своей жизнью в Мосоне, которую нельзя было назвать сладкой. Я даже и представить не мог, что моя мать могла жить в этом доме.