Читаем Признание полностью

Похороны тоже организовывали по-разному. Чернокожие никогда не торопились предать усопшего земле, а белые старались похоронить умершего не позднее трех дней. В зале прощания с чернокожим покойным всегда было людно, и процедура часто затягивалась. «Лэмб и сын» организовывали траурные церемонии уже несколько десятилетий. Когда в одиннадцатом часу их катафалк прибыл в Слоун, на лужайке перед маленькой часовней его уже ждала притихшая толпа. Склонив головы, люди стояли молча, и на их лицах отражалась скорбь. Все наблюдали, как Губерт и Алвин открыли заднюю дверцу, и восемь друзей Донти, с которыми он когда-то играл в футбол за школьную команду, подняли гроб и внесли через боковую дверь в здание похоронного бюро. Прощание с покойным будет только завтра, когда тело подготовят для этой процедуры.

Издалека доносился вой сирен. В тяжелом и пропахшем дымом воздухе явственно ощущался страх. Те, кто не участвовал в беспорядках, с тревогой ждали, что будет дальше.

На стоянку заехала еще одна машина. Из нее вышли Роберта Драмм, Марвин, Седрик и Андреа и медленно направились к главному входу, где их встретили друзья. У всех в глазах стояли слезы. Родственники прошли в здание, но толпа не расходилась. Подъехали Робби и Аарон Рей и, оставив машину возле катафалка, направились к боковой двери. Увидев в приемной близких Донти, они обнялись с ними и заплакали, будто не виделись долгие месяцы. Они присутствовали при казни Донти всего несколько часов назад, но теперь это казалось далеким прошлым.

На пути обратно в Слоун Драммы слушали радио и общались с друзьями по мобильникам. Они знали, что происходит в городе, и понимали: это только начало. Отвечая на вопросы о Бойетте, Робби не упускал деталей. Роберта сказала, что нельзя допустить насилия, и Робби ответил, что все уже вышло из-под контроля.

В приемной появился Губерт Лэмб и объявил, что можно пройти к Донти.

Роберта вошла одна и заперла за собой дверь. Ее чудесный мальчик лежал на узком столе, застеленном белой простыней. На нем была та же одежда, в которой его казнили: дешевая белая рубашка, потертые брюки и дешевые ботинки, любезно предоставленные штатом Техас. Она нежно положила ему ладони на щеки и, роняя слезы, начала целовать ему лоб, губы, нос и подбородок. Роберта не прикасалась к нему восемь лет, а в последний раз обняла, да и то украдкой, на выходе из зала суда, когда его приговорили к смерти. И теперь, не замечая катившихся слез, она вспоминала, какую тогда испытала муку, как гремели цепи, как его обступили толстые охранники, будто боялись, что он еще кого-то убьет, и перед ее глазами вновь появились суровые ухоженные лица прокуроров, присяжных и судьи, довольных проделанной работой.

«Я люблю тебя, мама», — сказал тогда Донти, оборачиваясь в дверях, куда его толкнули охранники.

Его кожа не была холодной, но и теплой тоже. Роберта дотронулась до маленького шрама на подбородке сына — утешительный приз, полученный в восемь лет при сражении камнями, он тогда проиграл. Потом были и другие драки, в которых тоже бросались камнями. Донти вырос бесстрашным и отчаянным, чем во многом был обязан своему старшему брату Седрику, вечно его задиравшему. Отчаянным и в то же время мягким. Она дотронулась до мочки его правого уха с едва заметной дырочкой. Он проколол себе ухо в пятнадцать лет и, купив маленький поддельный алмаз, носил его, когда выходил гулять с друзьями. Донти скрывал это от отца, который наверняка устроил бы ему за это хорошую взбучку.

И вот теперь ее чудесный мальчик лежал так мирно и выглядел таким здоровым… Мертвый, но не изувеченный и не иссушенный болезнями. Роберта внимательно осмотрела руки, но не нашла следов уколов. Никаких внешних признаков, указывавших на убийство. Он лежал, будто ждал очередного укола, после которого, наконец, проснется и отправится с ней домой.

Ноги были вытянуты, а руки лежали вдоль тела. Губерт Лэмб предупредил, что скоро начнется окоченение, и ей следовало поторопиться. Она достала из сумки платок, чтобы вытереть слезы, и ножницы. Роберта могла бы расстегнуть сыну рубашку, но она разрезала ее спереди, а потом вдоль рукавов, и, стащив, бросила на пол. По ее щекам по-прежнему текли слезы, но она не вытирала их, а только тихо напевала старинный псалом:

— Возьми меня за руку, Господи Боже!

Она погладила тело по впалому животу, мягкой груди и плечам, поражаясь, как сильно сын исхудал в тюрьме. Из пышущего здоровьем атлета он превратился в сломленного тюрьмой заключенного. Тюрьма его медленно убивала.