Читаем Признание полностью

Охранника звали Маус, он был невысоким и худым чернокожим, одним из самых приличных в тюрьме. Маус двинулся дальше, оставив Донти тупо разглядывать поднос. Когда через час он вернулся, Донти так и не притронулся к еде.

— Ну же, Донти, надо поесть.

— Я не голоден.

— А как насчет последней трапезы? Ты уже придумал, что хочешь? Заказ надо сделать за несколько часов.

— А что посоветуешь? — спросил Донти.

— Не уверен, что последняя трапеза может понравиться, но говорят, большинство заключенных наедаются от души. Бифштекс, картофель, зубатка, креветки, пицца — все, что угодно.

— Как насчет холодных макарон и вареной кожи, что дают каждый день?

— Как скажешь, Донти. — Маус наклонился пониже и тихо добавил: — Знаешь, Донти, я о тебе думал. Слышишь?

— Спасибо, Маус.

— Я буду по тебе скучать, Донти. Ты хороший парень.

Донти позабавила мысль, что здесь кто-то будет по нему скучать. Он не ответил, и Маус ушел.

Донти присел на край койки и долго смотрел на картонную коробку, которую ему принесли вчера. В нее он аккуратно сложил свое имущество: с десяток книг, которые он так и не прочел за все эти годы, два блокнота, конверты, словарь, Библию, календарь за 2007 год, чехол на молнии, в котором хранил деньги — 18 долларов 40 центов, две банки сардин и упаковку соленых крекеров из столовой, а также радиоприемник, который ловил только христианскую станцию из Ливингстона и местный канал из Хантсвилля. Взяв блокнот и карандаш, Донти занялся подсчетами. На это потребовалось время, но в конце он вышел на цифры, судя по всему, верные.

Семь лет, семь месяцев и три дня в камере номер 22Ф — всего 2771 день. До этого он просидел около четырех месяцев в камере смертников в Эллисе. Его арестовали 22 декабря 1998 года, и с тех пор он находился в заключении.

Почти девять лет за решеткой. Целая вечность, но цифры не очень впечатляли. Через четыре камеры от него сидел шестидесяти четырехлетний Оливер Тайри, который ждал казни уже тридцать первый год, а ее дату так и не назначили. В тюрьме было еще несколько ветеранов с двадцатилетним стажем. Но теперь правила изменились, и для апелляции новичков установили жесткие временные рамки. Для тех, кого осудили после 1990 года, средняя продолжительность ожидания составляла десять лет.

В первые годы заключения в камере 22Ф Донти с нетерпением ждал известий из залов суда. Казалось, рассмотрения велись с черепашьей скоростью. А потом все кончилось — возможности для апелляций оказались исчерпаны, не осталось ни судей, ни судов, где Робби Флэк мог добиваться справедливости. Теперь, оглядываясь назад, Донти думал, что время пролетело очень быстро. Он вытянулся на койке и постарался заснуть.

Ты считаешь дни и видишь, как летят годы. Ты говоришь себе и начинаешь сам верить в то, что хочешь скорого конца, чтобы скорее все закончилось и приговор привели в исполнение. Тебе кажется, что лучше смело посмотреть смерти в лицо и быть к ней готовым, поскольку там, по другую сторону, не может быть хуже, чем в клетке шесть на десять футов. Ты считаешь себя в лучшем случае наполовину мертвым и предпочитаешь быть мертвым полностью.

Ты видел, как уходили в последний путь десятки других, и понимал, что наступит день, когда придут за тобой. Ты — всего лишь подопытная крыса в их лаборатории, простая пешка, которая нужна только для того, чтобы показать, что система работает. Око за око — каждое убийство должно быть отомщено. И чем больше ты убиваешь, тем сильнее проникаешься уверенностью, что убийство — это правильно.

Ты считаешь дни, а потом их не остается. И в самое последнее утро ты спрашиваешь себя, действительно ли готов умереть. Ты ищешь в душе мужества, но отвага и бесстрашие куда-то исчезают.

Когда приходит время, никто не хочет умирать…

Для Ривы этот день тоже был чрезвычайно важным, и, желая показать миру, как сильно страдает, она пригласила съемочную группу шоу Фордайса к себе домой на завтрак.

Приготовив яичницу с ветчиной, Рива надела свой самый стильный брючный костюм и заняла место за столом вместе с мужем Уоллисом, сыном Чадом и дочерью Мари. Никому из них не хотелось есть, и завтракать они точно не стали бы, но камеры работали, и пришлось изображать семейную трапезу, за которой обсуждались последние новости. Они говорили о пожаре, который уничтожил их любимую церковь, искренне возмущаясь и не сомневаясь, что это поджог. Перед камерами они воздержались от прямых обвинений в чей-либо адрес, но было ясно, что они не сомневаются: это дело рук черных негодяев. Рива являлась прихожанкой этой церкви больше сорока лет. Здесь дважды устраивались свадебные церемонии по случаю ее вступления в брак, здесь крестили ее детей. Уоллис был диаконом. Настоящая трагедия. Постепенно разговор перешел к более важным делам. Все согласились, что день предстоит печальный, но его необходимо пережить. Почти девять лет они ждали его наступления, ждали торжества справедливости.