Читаем Привет эпохе полностью

Афганистан начался у меня со смерти друга. Работал в редакции военной окружной газеты ТУРКВО «Фрунзевец» талантливый журналист Валера Глезденев. «За речку», так называли командировки в Афганистан, стал он ездить одним из первых репортеров Союза. После одной из командировок мы с ним встретились. Он привез мне в подарок невиданную тогда японскую ручку с золотым пером. Хорошо запомнил, что было это в понедельник. Попили мы с ним пивка, разошлись, уговорившись встретиться в конце недели. Захожу в пятницу во «Фрунзевец», спрашиваю вахтера: «Глезденев на месте?» Там тогда вахтером бабушка такая была, тетушка Алия, вечно с вязанием в руках. Она посмотрела на меня как-то испуганно, по щекам слезы потекли и посмотрела куда-то вбок. Я глянул и остолбенел. Со стены на меня смотрел в черной траурной рамке портрет капитана Глезденева. Позже ребята мне рассказали, что Валера улетел «за речку» срочно, а погиб уже на второй день. Вертолетчики отправлялисьв нужную ему часть, согласились подкинуть. По пути «вертушку» сбили, погиб весь экипаж и командированный журналист, друг мой Валерий Глезденев, тоже.

Потом самому мне не раз приходилось туда летать. Жил я во время командировок в первом микрорайоне Кабула, возле речки с мерзким, но очень точным названием «Вонючка». По вечерам в квартире собиралось множество народу – коллеги, переводчики, военные спецы. Душманы отличались непривычной для восточной ментальности пунктуальностью. Ежедневно начинали они обстреливать Кабул ровно в девятнадцать ноль-ноль. Минут за десять до обстрела мы раскрывали все окна и стеклянные балконные двери, чтобы стекла не разбились от детонации, наполняли стаканы водкой, если она у нас была. А нет, так и «шило» (так в Афгане спирт называли) годилось. Как только раздавался леденящий душу свист-завывание первого снаряда, мы дружно поднимали наполненные стаканы, так время бомбежек и коротали. Впрочем, это бывало не так уж и часто – в основном я мотался по воинским частям. Когда приезжал, непременно встречался со своими новыми друзьями – четырьмя подполковниками, осназовцами, советниками командиров частей особого назначения. Жили они этажом ниже. Трое были тезкамаи – Владимирами, четвертого звали Александр. У него была звучная фамилия – Плохих и друзья придумали такую о нем поговорку: «Самый хороший в Советской Армии – это подполковник Плохих.

Саша Плохих отличился в самомо начале афганской кампании при штурме Джелалабада. Его представили к званию Героя Советского Союза. Потом, при выходе из одного горного кишлака «духи» обстреляли его с ближайшей высотки и молодой комбат потерял чуть не половину своего личного состава. Саша с «духами» расправился жестоко. Был суд, военный трибунал приговорил его к расстрелу. Расстрел заменили Кандагаром, за вновь пролитую кровь дали орден Ленина. Как-то я видел, как Саша, раздевшись до пояса, умывался под краном. На его теле от рубцов и шрамов живого места не было.

Володьки были офицерами невезучими. Часто ходили на разминирование, много пили, вслух критиковали военное начальство и позволяли нелестные эпитеты в адрес правительства. За пивом они предпочитали ночью ездить на в центр Кабула, на улицу Шеринау, куда советским командировочным въезд был запрещен.

Потом один из них был представлен к к какому-то высокому ордену. Он сказал: «Братцы, не обижайтесь, вникните в мое положение. Пока награду не получу, буду вести себя пай-мальчиком». Братцы не обижались, вникли в положение и в походы за пивом на Шеринау друга не звали.

Так длилось две недели. Потом Володька отправился на очередное разминирование и него погиб солдат. Он вернулся в Кабул, зашел в магазин, купил бутылку водки и пачку макарон, загрузил все это в авоську и усталой походкой направился домой. На нем была грязная расстегнутая гимнастерка без погон, волосы растрепались, на ногах надеты китайские кеды – на разминирование только в этой обуви и ходили. Володьку остановил военный патруль и лощенный майор стал ему выговаривать за внешний вид, «позорящий звание советского воина-интернационалиста». Володька майора куда-то послал, куда тот идти не захотел, а вознамерился задержанного доставить в комендатуру. Володька толкнул майора, тот сел в пыль. Пока патрульный приходил в себя от нанесенного ему оскорбления, подполковник зашел в свою квартиру на первом этаже, распахнул окно, выставил дуло «калаша» и дал короткую очередь поверх голов патрульных. Теперь уже все вместе они лежали в желтой и едкой афганской пыли. На подоконнике Володька пристроил бутылку водки. Макароны варить было некогда. Он пил водку без закуски, время от времени постреливая, напоминая патрульным о своем возмущении. Потом водка кончилась и Володька пошел спать. Вместо ордена он получил почетное право отныне выполнять свой интернациональный долг на Кандагаре. Перед отъездом зашел попрощаться и подарил мне днище пластиковой итальянской мины, диаметром сантиметров в сорок, приспособленное под пепельницу. Я очень гордился и дорожил этим подарком, но, когда вернулся в Союз, на таможне его у меня отняли.