Читаем Притча полностью

Потому что — понимаешь? — для них это недопустимо. Они пока не могут прекратить ее, тем более позволить ей прекратиться таким образом самой: в воде стоят две гоночные восьмерки, начинаются соревнования, вдруг обе команды вынимают из уключин весла и говорят в голос: «Мы больше не будем грести». Пока не могут. Война еще не окончена, как недоигранный матч в крикет или регби, начавшийся по взаимно принятым и одобренным правилам, и она должна завершиться по правилам, иначе вся теория арбитража, все испытанное временем здание политики и экономики, на котором основано содружество цивилизованных наций, обращается в прах. Более того, и та тонкая напряженная балка из стали и человеческой крови, на которой держится национальное здание, торжественно и грозно парящее среди звезд, во имя которого молодых людей везут бесплатно и даже на полном обеспечении умирать насильственной смертью в местах, которых те, кто составляет и перекраивает карты, даже не видели, чтобы даже через сто или тысячу лет паломник, ступив на них, мог бы сказать: «Вот место, что извечно зовется (по крайней мере когда-то звалось) Англией, Францией или Америкой». И не только не могут, не смеют — не хотят. Они уже стали не хотеть. Вот, слушай: вечером, когда я возвращался сюда, меня подвезли на грузовике. Грузовик вез зенитные снаряды. Колонна была почти в три мили длиной, и все машины были загружены зенитными снарядами. Представь себе: три мили снарядов; представь себе столько снарядов, что их можно измерять милями, видимо, такого не было даже на Амьенском фронте два месяца назад. Но ведь, естественно, чтобы прекратить войну на десять минут, требуется больше боеприпасов, чем чтобы остановить обыкновенное наступление. Грузовик сопровождал один знакомый старик, он три года дожидался на складе боеприпасов в Сент-Омере отпуска и разрешения поехать в Монс, поискать пропавшего без вести сына. Старик показал мне один снаряд. Он оказался холостым. И это был не пустой корпус: настоящий снаряд, только без шрапнели; он взорвется, но вреда не причинит. С виду он кажется в полном порядке; я сомневаюсь, что его изготовитель в своем клубе в Уэст-Энде (или в Бирмингеме, или в Лидсе, или в Манчестере или где там живут люди, которые производят снаряды) понял бы разницу, на это способен только старый артиллерист. Поразительно: должно быть, на складе трудились не покладая рук всю прошлую ночь и сегодняшний день, холостя, кастрируя три мили снарядов, или, может быть, их приготовили заранее, заблаговременно; может быть, за четыре года даже англосаксы научились загадывать на войне вперед… — Он говорил, и голос его уже не был мечтательным, лишь быстрым и бойким, он (связной) едет на грузовике, все трое, он, старик и водитель, жмутся в тесной и темной кабине, так что он ощущает все хрупкое, напряженное тело ликующего старика, прижатого к нему, вспоминает, что сперва его голос звучал так же удивленно и резко, как и стариковский, но вскоре перестал: разговор их был логичен в неразумии, рассудителен и непоследователен, как у детей.

— Скажите еще раз. Кажется, я забыл.

— Для сигнала! — воскликнул старик. — Для оглашения! Оповестить весь мир, что Он воскрес!

— Зенитными снарядами? Тремя милями снарядов? Разве мало одного орудия, чтобы возвестить о Нем? А если достаточно одного, с какой стати задерживать Его воскресение, пока из орудия не выпустят три мили снарядов? Или если по одному снаряду на орудие, то почему лишь три мили орудий? Почему не каждое между Швейцарией и Ла-Маншем? Разве не нужно оповестить и остальных? Чтобы они тоже приветствовали Его? И почему не трубами, горнами? Он узнал бы горны; они бы Его не испугали.

— Разве в Писании не сказано: «Он вернется в громе и молнии»?

— Но не в орудийной пальбе, — сказал связной.

— Так пусть человек поднимет гром! — воскликнул резкий голос. — Пусть человек вопиет «Аллилуйя» и «Осанна» тем же, чем убивал! — Они фантазировали серьезно, как дети, и не менее жестоко.

— И приведет с Собой вашего сына? — спросил связной.

— Моего сына? — сказал старик. — Мой сын погиб.

— Да, — сказал связной. — Как раз это я имел в виду.

— Чушь, — сказал старик; прозвучало это почти как плевок. — Что из того, приведет ли он с Собой моего сына? Моего, или твоего, или чьего бы то ни было? Моего сына? Да хоть весь миллион, что мы потеряли за четыре года, хоть весь миллиард, что мы потеряли с того дня тысячу восемьсот восемьдесят пять лет назад. Все, кого он вернет к жизни, погибнут этим же утром после восьми. Моего сына? Моего сына?