Читаем Притча полностью

— …Что? — сказал айовец. Он умолк и повернул голову; не разгибаясь, бросил на Бухвальда снисходительный, открытый, уверенный и бесстрашный взгляд. — А как же? Что плохого в свиньях?

— Ладно, — сказал Бухвальд. — Ты обещал ей.

— Ну да, — сказал айовец. — Когда мы узнали, что меня отправляют во Францию, я пообещал ей взять карту и отмечать все места, где побываю, особенно о которых постоянно слышишь, вроде Парижа. Я бывал в Блуа, в Бресте и поеду в Париж за то, — что вызвался сюда, а сейчас я еще отмечу Шольнемон, главную штаб-квартиру всей этой заварухи, нужно только найти карандаш.

Он снова начал шарить по столу.

— Что ты будешь с ней делать? — спросил Бухвальд. — С картой. Когда вернешься домой.

— Вставлю в рамку и повешу на стену. А ты как думал?

— Ты уверен, что тебе будет нужна эта отметка? — спросил Бухвальд.

— Что? — сказал айовец. Потом спросил: — А что такое?

— Ты хоть знаешь, зачем вызвался?

— Еще бы. Чтобы побывать в Шольнемоне.

— И тебе никто не сказал, что придется здесь делать?

— Видно, ты недавно в армии, — сказал айовец. — Тут не спрашивают, что делать — просто делают. Вообще, в любой армии надо жить, не спрашивая, что делать или зачем это нужно, а просто делать и тут же скрываться с глаз, чтобы тебя случайно не заметили и не нашли еще дела, тогда им придется сперва придумать дело, а потом подыскать кого-нибудь для его выполнения. Черт. Кажется, и у них здесь нет карандаша.

— Может, у черного найдется, — сказал Бухвальд и взглянул на негра. — А зачем вызвался ты, не считая трехдневного отпуска в Париж? Тоже повидать Шольнемон?

— Как ты меня назвал? — спросил негр.

— Черный, — ответил Бухвальд. — Тебе не нравится?

— Меня зовут Филип Мениголт Бичем, — сказал негр.

— Ну-ну, — сказал Бухвальд.

— Пишется Мэниголт, но вы произносите Мэнниго, — сказал негр.

— Заткнись ты, — сказал Бухвальд.

— Есть у тебя карандаш, приятель? — спросил айовец у негра.

— Нет, — ответил негр, даже не взглянув на айовца. Он продолжал глядеть на Бухвальда. — А ты думаешь нагреть на этом деле руки?

— Я? — сказал Бухвальд. — Ты из какой части Техаса?

— Техаса? — с презрением спросил негр. Он взглянул на ногти правой руки, потом торопливо потер их о бок. — Я из штата Миссисипи. Как только кончится эта заваруха, уеду в Чикаго. Буду гробовщиком, если хочешь знать.

— Гробовщиком? — сказал Бухвальд. — Тебе что, нравятся покойники?

— Неужели ни у кого на этой чертовой войне нет карандаша? — спросил айовец.

— Да, — ответил негр. Высокий, стройный, он стоял, нисколько не рисуясь; внезапно он бросил на Бухвальда вызывающий и вместе с тем робкий взгляд. — Мне нравится эта работа. Ну и что?

— Потому ты и вызвался?

— Может, да, а может, и нет, — сказал негр. — А зачем вызвался ты? Не считая трехдневного отпуска в Париж?

— Потому что я люблю Вильсона, — сказал Бухвальд.

— Вильсона? — переспросил айовец. — Ты знаешь сержанта Вильсона? Это лучший сержант в армии.

— Тогда я не знаю его, — ответил Бухвальд, не глядя на айовца. — Все сержанты, каких я знаю, — это сучьи дети. — И обратился к негру: — Тебе сказали или нет?

Тут айовец стал переводить взгляд с одного на другого.

— Что тут затевается? — спросил он.

Дверь отворилась. Появился американский старшина. Он торопливо вошел и торопливо оглядел их. В руке у него был портфель.

— Кто у вас старший? — спросил он. Поглядел на Бухвальда. — Ты. — Он открыл портфель, достал оттуда что-то и протянул Бухвальду. Это был пистолет.

— Немецкий, — сказал айовец.

Бухвальд взял его. Старшина снова полез в портфель; на этот раз он достал ключ, обыкновенный дверной ключ, и протянул Бухвальду.

— Зачем? — спросил Бухвальд.

— Держи, — сказал старшина. — Не собираетесь же вы сидеть здесь вечно?

Бухвальд взял ключ и вместе с пистолетом сунул в карман.

— Что же вы, гады, не взялись сами? — спросил он.

— Мы послали за вами в Блуа не затем, чтобы препираться среди ночи, сказал старшина. — Пошли. Дело не ждет. — Он направился к двери. Тут послышался громкий голос айовца.

— Послушайте, — сказал он. — Что тут происходит? Старшина остановился, поглядел на айовца, затем на негра и сказал Бухвальду:

— Они у тебя уже робеют.

— Не волнуйся, — сказал Бухвальд. — Черный в этом не виноват, робость у него — это, так сказать, привычка, или обычай, или традиция. А другой пока и не знает, что такое робость.

— Ладно, — сказал старшина. — Это твои люди. Готовы?

— Постой, — сказал Бухвальд. Он даже не обернулся к столу, где стояли те двое, глядя на него и на старшину. — Что тут происходит?

— Я думал, вам сказали… У них с ним загвоздка. Он должен быть убит спереди, ради него же самого, не говоря о других. Но, видно, они не могут заставить его повернуться лицом. А он должен быть убит спереди, немецкой пулей — ясно? Понял теперь? Он был убит в понедельник утром, во время той атаки; ему отдадут все почести; в то утро ему там нечего было делать генерал-майор, он до конца мог оставаться позади и приговаривать «задайте им, ребята». Но нет. Он вышел вперед и повел всех к победе во имя Франции, отечества. Ему даже повесят еще один орден, только он его не увидит.