- Повторяю, я не знаю! - она грызет один из своих нежных, светло-розовых ногтей, едва ли похожий на острый коготь, что она описывала. - Они начались на следующий день после Вспышки. В конце концов, они переросли в предупреждения. - Она поднимает голову, встречаясь со мной глазами. Следит, куплюсь ли я на это? Я принял дружелюбное выражение, или настолько близкое к нему, насколько я могу изобразить.

- И с этими предупреждениями пришло ощущение, что я должна была что-то сделать для мира. И Смерть и Мэтью сказали: "Это начнется в Конце". Что-то началось, но я не знаю, что.

- А как насчет других твоих… способностей? Ты сохранила их?

- Больше нет растений вокруг, чтобы меня охранять. Моя кожа регенерирует кое-как. Но иногда, когда у меня бывают страшные видения, мои ногти обращаются.

Я, подняв брови, гляжу на ее руки, в молчаливой просьбе к ней продемонстрировать это.

- О, я должна быть на эмоциях. Я не могу это сделать просто так. - Она поигрывает своими бледными пальцами для меня. - Ты мне не веришь, не так ли?

- Честно? Я не уверен. - Я на 100 процентов уверен, что она либо лжет, либо бредит. Стихийное движение растений, как она описывала, это биомеханически невозможно, не говоря уже о трансформации ее ногтей вместе с растениями. Наука может объяснить все другие события апокалипсиса, но не "сверхвозможности" Эви. Которые очень удобно исчезли. Поскольку земля стала бесплодной, а она не "на эмоциях", нет никакой возможности, чтобы подтвердить или опровергнуть ее рассказ.

                Мое удивление растет, оно не наиграно. Возможно ли, что девушка не сочиняет сказки на ходу, видя подсказки  в моем доме, моей личности. Я чувствую как моя скука рассеивается, как я просчитываю перспективы. Будет ли она говорить о пожарах, потому что в пламени она превратится просто в тушеное мясо, как и то, которое она съела чуть раньше?

- Я боялась, ты скажешь, что поверил мне, даже если ты не веришь, - говорит Эви. - Я высоко ценю твою честность, Артур. - Она удерживает мой взгляд, как если бы действительно дает мне понять, насколько она серьезна. - Ложь это - самое худшее, понимаешь?

Так говорит девушка, чьи речи сочатся неправдой. Но я должен знать, кто солгал ей. Кто же сделал тебе больно, Эви?

 - Я всегда буду честен с тобой.

Она одаривает меня милой улыбкой. Шестнадцатилетняя блондинка. Так легко ее одурачить. Когда я кивнул ей, она мрачнеет.

- Чуть больше месяца назад, все стало еще хуже. Гораздо хуже.

- Как так?

- Я открыла в себе новый талант, Джексон Дево снова ворвался в мою жизнь, и моя мама… она была ранена.

                Ее голос срывается, когда она говорит о своей матери, но упоминание о парне заставляет ее выпрямить спину. Что-то в том, как Эви описывала его, как будто кайджан значил больше, чем ее жизнь, заставляет меня желать убийства. Так что, он не только был жив, он вернулся к ней? Я вижу, что ее шансы, быть моей помощницей, сокращаются. Почему такие плохие парни, как Джексон Дево всегда привлекают девушек, подобных Эви? Так было и в моей школе. Единственным вниманием, что я получал от симпатичных девушек, был их смех, когда я появился в классе с распухшей губой и неловкостью новичка. Они отвергали меня, они не поддавались моему контролю. Я напоминаю себе, что я взял под контроль своих родителей и что мне больше не надо беспокоиться о привлечении внимания девушек, у меня есть своя коллекция красивых женщин. Да, в настоящее время Артур получил всех девушек. Я держу их в подвале. Я чуть не засмеялся. Вместо этого я сказал:

- Расскажи мне о своей маме. - Мой тон любезен и заинтересован, и я подумал - если вам, девочки, нравятся плохие мальчики, то вы нашли худшего их всех.

- Я расскажу тебе все остальное. - Еще один смущенный взгляд. - Но, Артур, - говорит она, мягко растягивая слова, заставляя мое сердце биться чаще, - мое предупреждение в силе.

Глава 14

214 ДЕНЬ ПОСЛЕ АПОКАЛИПСИСА

СТЕРЛИНГ, ЛУИЗИАНА.

                Время пришло. Кувшин с водой трясся в моей руке. В другом кулаке я сжимала чистую повязку. Тем не менее, я колебалась, боясь того, что увижу. И я ненавидела себя за эту трусость. Голоса, которые преследовали меня своими повторяющимися витиеватыми угрозами свели громкость до минимума, до управляемого гудения, как будто позволяя мне с мамой страдать, следующие 20 минут, еще сильнее. Не отвлекаться, не прерываться.

 - Ублюдки, - пробормотала я - чтоб вы сгнили в аду, каждый из вас.

Глубокий вдох. Выдох. Время действовать. В деланно-приподнятом настроении я вплыла в затемненную мамину комнату, поставив кувшин рядом с чашей, на комоде.

 - Доброе утро. Как ты себя чувствуешь?

Луч солнца заглянул через поломанные ураганом жалюзи, осветив ее лицо. Она выглядела такой крошечной в своей большой кровати с балдахином, тень от той женщины, которой она была до Вспышки. Ее впалые щеки выглядели гораздо бледнее, чем вчера. Если бы у нее действительно была внутренняя травма, как она предполагала, то это означало бы, что ее кровь соберется в пестрые, мясистые синяки под эластичным бинтом.

- Ты готова к тому, чтобы я сменила твою повязку?