Теперь все написанные мной картины забирает Збо и отправляет их в Париж. Я узнал, что есть еще один заинтересованный коллекционер – производитель цемента Роже Дютилье. Мной теперь интересуются многие люди. Однако я получаю всего двадцать франков в день.

Так как роды уже близко, я спросил, приедут ли отец Жанны и ее брат Андре. Синьора Евдокия ничего не ответила, а Жанна дала мне понять, чтобы я не настаивал на ответе. Здесь два возможных варианта: либо отцу и брату нет никакого дела до Жанны, либо они просто не знают о ее беременности. Думаю, что вторая версия более вероятна.

Збо говорит, что организовал поездку в Ниццу после разговора с матерью Жанны. С ее отцом и братом он даже не знаком. Значит, предположение, что они ничего не знают о ребенке, как минимум небезосновательно.

Я задал конкретный вопрос синьоре Евдокии – и после некоторого сопротивления та призналась, что она единственная в их семье, кто знает о беременности. Жанна, похоже, поражена больше меня. Ее мать – страшная лицемерка. Эта поездка и ее мнимая близость к дочери нужны только для того, чтобы скандальные события произошли подальше от Парижа и чтобы сдержать неминуемый семейный конфликт. Я высказал Евдокии все, что я о ней думаю. Полагаю, ей это не понравилось.

Лауданум помогает мне унять кашель. Уже несколько дней я чувствую себя лучше. От него я постоянно хочу спать – но если это цена за то, чтобы мне меньше раздирало грудь, я согласен.

Мать присутствовала при родах Жанны. В этот момент Збо сообщил мне, что Сачеверелл Ситуэлл подтвердил свое желание организовать выставку в Лондоне; возможно, она будет персональной. Необходимо ненадолго вернуться в Париж, чтобы все организовать. Пока мы разговаривали, подошла акушерка с моим ребенком на руках. Это девочка. Очень красивая. Как только я ее увидел, сразу решил, что ее надо назвать в честь матери: Джованна.

Я не предприниматель, не рабочий, – но, несмотря на это, я несвободен. Теперь мой идеал – жить в Италии, на моей родной земле, пропитанной искусством.

Меня оставили с Джованной совсем ненадолго. Я боялся. Я затаил дыхание. Первой моей мыслью было, что я могу ее заразить. Я прикрыл рот платком и, не дыша, смотрел на нее.

Меня никогда не интересовали новорожденные. Думаю, мужчины отличаются от женщин в плане родительских инстинктов. Мужчина становится отцом, когда берет ребенка на руки, женщина же становится матерью с момента зачатия.

Я отдаю себе отчет, что эта маленькая ручка, которая сейчас сжимает мой указательный палец, сделает меня узником и рабом на всю оставшуюся жизнь. Ничего уже не будет как прежде. Это внезапное ощущение, внутреннее и инстинктивное, – самое настоящее, захватывающее и необыкновенное переживание, которое только может подарить жизнь.

Я задаюсь вопросом, откуда пришла эта девочка. Кем она была раньше? Еще до того, как стала бесконечно малой частичкой, до начала беременности. Где она была? Где жила? Может ли это быть тем же местом, где оказываются умершие? Одинаково ли небытие «до» и небытие «после»? Находятся ли дети до момента зачатия в том же месте, куда мы попадем после окончания жизни?.. Приходят ли они из небытия?..

Возможно, я смогу найти новую мотивацию противостоять болезни. Возможно, счастья – слово, которое я никогда не произношу, – не нужно было ждать, а нужно было его создать самому, и сейчас оно – здесь.

Благодаря этой девочке я смогу найти все ответы. В ней заключена моя мечта.

Возвращение

– Амедео, я слишком устала, чтобы прямо сейчас возвращаться в Париж.

Пока я разговариваю с Жанной, Евдокия крутится вокруг нас, делая вид, что складывает пеленки пятимесячной Джованны, но на самом деле – подслушивая наш разговор.

– Тебе обязательно ехать?

– Збо хочет, чтобы я присутствовал при отборе и подготовке картин для отправки в Лондон.

– А он сам не может это сделать?

– Жанна, я даже не знаю, какие картины он продал, а что у него осталось… Пора взять контроль над тем, что происходит в моей жизни.

– Ты не доверяешь Збо?

– Жанна, я не знаю…

– После всего того, что он для нас сделал?..

– Любовь моя, после рождения Джованны я больше не хочу никому доверять.

Евдокия, со свойственной ей быстротой, уже все рассчитала:

– В городе еще не прекратились бомбардировки. Привезти Жанну и ребенка в Париж – неблагоразумно.

Ее лицемерие настолько очевидно, что я не могу это не отметить:

– Конечно! И прежде всего – потому, что все сразу узнают о рождении Джованны… – Я улыбаюсь, провоцируя ее. – Сплетни хуже бомбардировок.

– Возвращаться неблагоразумно в любом случае.

– Сколько вы еще собираетесь скрывать от мужа, что он стал дедушкой?

Ее не задевает мой сарказм; она преследуют только свои цели.

– Будет лучше, если Жанна останется здесь. Ей нужно время для восстановления после родов.

– Она родила несколько месяцев назад.

– Я не буду обсуждать эти вещи с мужчиной.

– Хорошо, сколько на это нужно времени?

– Мы это решим позже.

Я начинаю нервничать, и Жанна это сразу замечает.

– Амедео, перестань. Нет смысла это обсуждать сейчас.

Я открыто бросаю вызов Евдокии: