– Так убирайтесь отсюда, негодные трусы, вооружайтесь и охраняйте дверь, пока я пошлю кого-нибудь за стражей, – закричал Гуг. На пороге он обернулся и добавил, обращаясь к Майльсу:

– А вам советую не делать попытки бежать; все равно это вам не удастся.

– Бежать? О, на этот счет ты можешь быть совершенно спокоен. Майльс Гендон – хозяин Гендон-Голла; он останется здесь и с места не двинется – в этом не сомневайся.

Глава XXVI

Не признан

Несколько минут после этой сцены король сидел, глубоко о чем-то задумавшись.

– Странно… очень странно! Просто понять не могу, что бы все это значило!

– Нет ничего странного, государь! Он всегда был негодяем, я его с детства знаю.

– О, я не о нем говорю.

– Не о нем? Так о ком же?

– Я говорю: странно, что никто до сих пор не хватился короля.

– Короля? Какого короля? Я не понимаю.

– Не понимаешь? Неужели тебя не поразило во время нашего путешествия, что нигде по всей стране не видно ни курьеров, ни объявлений с описанием моей личности? Вероятная ли это вещь, чтобы глава государства мог бесследно исчезнуть, не вызвав своим исчезновением переполоха, – исчезнуть так, чтобы этого никто даже и не заметил?

– Да-да, вы правы, Ваше Величество; я совсем было об этом позабыл, – сказал Гендон и невольно подумал: «Бедняжка, он опять принялся за свои старые бредни!..»

– Но у меня есть план, – продолжал между тем маленький король, – который поможет нам обоим выпутаться из беды. Я напишу письмо на трех языках: на латинском, греческом и английском, а ты завтра же поутру свезешь его в Лондон. Да смотри, передай прямо в руки моему дяде, лорду Гертфорду. Он сейчас же узнает, что это писал я, и немедленно за мною пришлет.

– Не лучше ли будет обождать, государь, покуда я докажу свои права и вступлю во владение своим поместьем? Мне кажется, тогда было бы гораздо удобнее…

– Молчи! – перебил его король повелительным тоном. – Что значат все твои нищенские поместья и мелкие интересы в сравнении с благом целого государства и неприкосновенностью престола! – Потом, как бы устыдившись своей вспышки, он добавил мягко: – Повинуйся без страха: я восстановлю твои права; ты получишь больше, чем имел… Я никогда не забуду того, что ты для меня сделал, и награжу тебя по-царски.

С этими словами мальчик взял перо и начал писать. Гендон несколько минут с любовью смотрел на него, потом сказал про себя: «Как говорит-то, как смотрит! Ни дать, ни взять – король! Особенно хорош он, когда сердится… И где он только этому научился? Откуда набрался? Вот он теперь сидит себе да царапает свои каракульки в полной уверенности, что пишет по-гречески или там по-латыни, – и счастлив, бедняжка… А ведь если мне не удастся как-нибудь заговорить ему зубы, придется его обмануть – сделать вид, будто я и впрямь отправляюсь исполнять его дикое поручение».

В следующую минуту сэр Майльс уже позабыл о своем питомце, задумавшись о случившемся. Он до того углубился в свои мысли, что когда король протянул ему оконченное письмо, он машинально взял его и сунул себе в карман.

«Как странно она держала себя, – думал он. – Мне кажется, она узнала меня и в то же время как будто не узнала. Я не уверен ни в том, ни в другом, и решительно не могу на чем-нибудь остановиться. Должна же она была меня узнать – не могла не узнать моего лица, фигуры, голоса, – в этом не может быть и тени сомнения. А между тем она говорит, что не знает меня, значит, она в самом деле не узнала, потому что она никогда не лжет… Ага, я, кажется, понимаю, в чем дело! Может быть, она солгала по его приказанию, покоряясь его воле. Вот в чем разгадка. Она была такая странная, казалась такою испуганной… Да, да, разумеется, все это дело его рук. Но я увижу ее, я ее отыщу, и теперь, в его отсутствие, она наверное все мне расскажет. Ведь не забыла же она прежние времена, когда мы с ней, бывало, играли детьми; она не оттолкнет меня и теперь, она признает своего старого друга. Она всегда была доброй, прямой и честной натурой. Она любила меня в былые дни – и в этом моя сила, потому что, кто любил человека, тот никогда его не предаст».

И Гендон поспешно направился к двери. Но в эту минуту она отворилась снаружи, и на пороге показалась леди Эдифь. Она была все еще очень бледна, но ее грациозная, полная достоинства поступь была совершенно тверда и уверенна. Лицо было по-прежнему очень печально.

Повинуясь невольному порыву, Майльс бросился к ней, но она отстранила его чуть заметным движением руки, и он остановился, пригвожденный к месту. Она села и знаком, без слов и без объяснений, поставила его в положение совершенно чужого для себя человека, в положение обыкновенного гостя. Такой неожиданный поворот дела до того ошеломил его в первый момент, что он почти готов был усомниться, действительно ли он тот, кем считает себя.