Читаем Принц Галлии (др. вар.) полностью

— Ты уж извини, сынок, — прервал его мрачные размышления герцог. — Я, конечно, понимаю, что не вправе рассчитывать на предельную откровенность с твоей стороны. Увы, это по моей вине в наших отношениях нет той доверительности, которая в порядке вещей во всех благополучных семьях… Поверь, день твоего возвращения был самым радостным днем в моей жизни за последние двадцать лет. Теперь я буду делать все для того, чтобы настал день, когда ты увидишь во мне не только человека, что породил тебя, что дал тебе свое имя, наследство и свою кровь. В тот самый день, когда ты, позабыв обо всех обидах, а не только простив их, примешь меня как своего отца, как искреннего друга и соратника, я буду по-настоящему счастлив.

— Пока что я не готов к этому, — честно признался Филипп. — Может быть, позже… Когда-нибудь я обязательно расскажу вам все в деталях, а пока… Пока я могу сказать лишь одно: за минувшие полгода я, исключительно по своей глупости, потерял двух невест — сперва Бланку, потом Нору.

— Ага… И за кого же выходит моя младшая кастильская племянница?

— За бывшего жениха старшей.

— За императора? Так, стало быть, он все же добился развода?

— Да, это самые свежие новости. На днях Святой Отец должен расторгнуть брак Августа Двенадцатого с Изабеллой Французской. Или уже расторгнул.

— Ясно. — С минуту герцог помолчал, затем снова заговорил: — Очень, очень жаль. Я возлагал большие надежды на союз с Кастилией. Еще в отрочестве ты проявил непомерные властные амбиции, а с годами, как я подозреваю, они лишь усилились. В этом отношении ты не похож на меня; Гасконью, Каталонией и Балеарами ты явно не удовольствуешься, и я не ошибусь, предположив, что ты метишь на корону своего дяди Робера Третьего. Я не намерен ни порицать, ни одобрять тебя — для себя ты уже все решил, ты упрям, честолюбив, амбициозен, и ничто не в силах изменить твое решение. В конце концов, возможно, ты и прав: тулузцы слишком слабы, чтобы их род и дальше правил Галлией.

— Я убежден в своей правоте, отец. Для такой большой страны нужна сильная королевская власть, в противном случае Галлия рано или поздно распадется на несколько крупных и десяток мелких государств. Уже сейчас ее лишь с натяжкой воспринимают как единое целое, а дальше будет еще хуже, особенно, если королева Мария все-таки родит ребенка. Пока я остаюсь наследником престола, пока жив Арманд Готийский, пока Людовик Прованский находится под королевской опекой, положение Робера Третьего более или менее прочное. Но это — хрупкое равновесие, оно может нарушиться в одночасье. Менее через год граф Прованский станет совершеннолетним, маркиз Арманд уже стар и вряд ли долго протянет, а его внук, который корчит из себя странствующего рыцаря… — Филипп покачал головой в знак осуждения образа жизни, который ведет наследник могущественного дона Арманда, маркиза Готии, графа Перигора и Руэрга. — Я познакомился с виконтом Готийским в Андалусии, где он примкнул к нашей армии во главе отряда наемников.

— И какое впечатление он на тебя произвел?

— Весьма противоречивое. Он загадочный человек, сущая серая лошадка. Никому не ведомо, что у него на уме, и я не берусь предсказывать, как он поведет себя, когда станет маркизом Готийским. Будет ли он, подобно своему деду, твердым сторонником сохранения на престоле Тулузской династии, поддержит ли меня, или же переметнется в стан прованцев — вот вопрос вопросов. Что до савойцев, то с ними все ясно. Они либо примут сторону сильнейшего, либо — если увидят, что назревает грандиозная междоусобица, — быстрехонько выйдут из состава Галлии и попросят под руку германского императора.

Герцог кивнул, соглашаясь с рассуждениями Филиппа.

— В свете этого у нас есть два варианта возможных действий. Первый, который избрал бы я: вне зависимости от того, будут у короля дети или нет, оказать безусловную поддержку ныне царствующему дому…

— Такой путь для меня неприемлем, — решительно произнес Филипп.

— В этом я не сомневаюсь. Хотя ты мой сын и, по идее, должен был бы подчиниться моей воле, я уступаю тебе инициативу и, так уж и быть, пойду у тебя на поводу. — Герцог вздохнул, затем продолжил: — Наш род могуществен, он самый могущественный среди галльских родов, однако нам будет не по плечу противостоять возможному союзу Прованса, Савойи и Лангедока. Следовательно, нам нужны могущественные союзники, чтобы по силе мы сравнялись с объединенной мощью этой троицы.

— И тогда равновесие мигом нарушится в нашу пользу, — заметил Филипп.

— Думаю, что герцог Савойский и часть лагнедокских графов переметнутся к нам.