— Прошу вас, монсеньор, — взмолилась Матильда, — не надо!..

Филипп приблизился к ней вплотную.

— Надо, милочка, надо. Если, конечно, ты любишь меня.

— Я люблю вас! — горячо заверила она. — Я вас очень люблю.

— Так в чем же дело?

— Я… я боюсь. Мне страшно.

Филипп рассмеялся и звонко поцеловал ее дрожащие губы.

— Не бойся, со мной не страшно. С кем, с кем — но не со мной. Поверь, крошка, я не сделаю тебе больно. Напротив — ты получишь столько удовольствия, что тебе и не снилось.

Матильда в отчаянии прижала руки к груди.

— Но ведь это такой грех! — прошептала она. — Страшный грех…

Филипп все понял.

«Ага! Она, оказывается, не только невинна, что уже само по себе удивительно, — она еще и святоша. Вот уж никогда бы не подумал, что Маргарита держит у себя таких фрейлин… Гм… А может быть, они с ней нежнейшие подружки?..»

С разочарованным видом он отошел от Матильды, сел в кресло и сухо промолвил:

— Ладно, уходи.

Матильда побледнела. В глазах ее заблестели слезы.

— О монсеньор! Я чем-то обидела вас?

— Ни в коей мере. Я никогда не обижаюсь на женщин, даже если они обманывают меня.

— Обманывают! — воскликнула пораженная Матильда. — Вы считаете, что я обманываю вас?

— Да, ты солгала мне. На самом деле ты не любишь меня. Уходи, больше я тебя не задерживаю.

Девушка сникла и тихонько заплакала.

— Вы жестокий, вы не верите мне. Не верите, что я люблю вас. А я так… так вас люблю…

Филипп застонал. У многих женщин слезы были единственным их оружием но они сражали его наповал.

— Ты заблуждаешься, — из последних сил произнес он, стараясь выглядеть невозмутимым. — У тебя просто мимолетное увлечение, которое вскоре пройдет, может быть, и завтра.

Матильда опустилась на устланный коврами пол и безвольно свесила голову.

— Вы ошибаетесь. Это не увлечение, я действительно люблю вас… По-настоящему… Я полюбила вас с того мгновения, как впервые увидела ваш портрет. Госпожа Бланка много рассказывала про вас… много хорошего. Я так ждала вашего приезда, а вы… вы не верите мне!..

Не в силах сдерживаться далее, Филипп бросился к ней.

— Я верю тебе, милая, верю. И я тоже люблю тебя. Только не плачь, пожалуйста. Прошу тебя, не плачь.

Лицо Матильды просияло. Она положила свои руки ему на плечи.

— Это правда? Вы любите меня?

— Конечно, люблю, — убежденно ответил Филипп и тут же виновато опустил глаза. — Однако…

Быстрым движением Матильда прижала ладошку к его губам.

— Молчите, не говорите ничего. Я и так все понимаю. Я знаю, что не ровня вам, и не тешусь никакими иллюзиями. Я не глупа… Но я дура! Я дура и бесстыдница. Я все равно люблю вас… — Она прильнула к нему, коснулась губами мочки его уха и страстно прошептала: — Я всегда буду любить вас. Несмотря ни на что! И пусть моя душа вечно горит в аду…

Филипп промолчал, и только крепче обнял девушку, чувствуя, как на лицо ему набегает жгучая краска стыда. Он всегда испытывал стыд, когда ему удавалось соблазнить женщину; но всякий раз, когда он терпел поражение, его разбирала досада.

— Мне пора идти, — отозвалась Матильда. — Госпожа, наверное, заждалась меня.

— Да, да, конечно, — согласился Филипп. — О ней-то я совсем позабыл. Когда мы встретимся снова?

Матильда немного отстранилась от него и прижалась губами к его губам. Ее поцелуй был таким невинным, таким неумелым и таким жарким, что Филипп чуть не разрыдался от умиления и обцеловал все ее лицо и руки.

— Так когда же мы встретимся?

— Когда вам угодно, Филипп, — просто ответила она. — Ведь я люблю вас.

— И ты будешь моей?

— Да, да, да! Я ваша и приду к вам, когда вы пожелаете… Или вы приходите ко мне.

— Ты живешь одна?

— Да, у меня отдельная комната. Госпожа очень добра ко мне.

— Сегодня вечером тебя устраивает?

— Да.

— Жди меня где-то через час после приема.

Матильда покорно кивнула.

— Хорошо. Я буду ждать.

— Да, кстати. Как мне найти твою комнату?

Она объяснила.

Когда Габриель и Симон явились к Филиппу с намерением устроить маленький дебош, Матильды там уже не было.

— Ну и ну! — изумился Симон, который снова впал в привычное для него состояние умственной полудремы. — Оказывается, не перевелись еще на свете женщины, способные противостоять Филипповым чарам.

Но Габриель не питал по этому поводу особых иллюзий. За лето, проведенное при дворе Филиппа, в нем прочно укоренился вполне естественный скептицизм в отношении такой женской добродетели, как стойкость. Быстрехонько отделавшись от Симона, он разыскал д'Обиака, только что сменившегося с дежурства, и поманил его к себе.

— Марио, я знаю, что ты не в меру любопытен и часто подслушиваешь чужие разговоры.

— Это слишком грубо сказано, сударь, — заметил паж, всем своим видом изображая оскорбленную невинность.

— Ну, хорошо, — уступил Габриель, — сформулируем мягче: у тебя необычайно острый слух. Устраивает?

— Да, так будет лучше, — самодовольно усмехнулся Марио.

— И еще я знаю, что ты очень падок на деньги.

Улыбка на лице пажа растянулась почти что до ушей.

— Сознаюсь, водится за мной такой грешок. Но к чему это вы клоните, сударь? Я не понимаю…

— Сейчас поймешь, — сказал Габриель, доставая из кармана золотой дублон.

3. ПАНТЕРА — ТОЖЕ КИСКА