Читаем Примерный сын (ЛП) полностью

Я очень хорошо помню, что врач показался мне обманщиком, а сама новость — немыслимо жутким кошмаром. Помню полусумрак коридора. Персонал расходился по домам, и, уходя, они гасили свет. Мы были единственными, кто оставался в уже закрывшемся амбулаторном отделении. Думаю, это мама мягко повторила мне: “Да, сынок, папа умер”, или же просто произнесла что-то, что заставило меня поверить, что папа на самом деле умер. Я не понимал происходящего и не видел выхода из этой странно-неправдоподобной, абсурдной, непонятной ситуации, и тогда я с безграничным отчаянием закричал: “ И что мы теперь будем делать? Что с нами будет?”, но никто не дал мне ответа на этот вопрос.

Я не знаю, плакал я или нет, знаю только, что очень быстро оказался снова в зале ожидания среди соседей, и что на долю сестры выпало заниматься оформлением бумаг в похоронном бюро, потому что сын владельца был ее школьным товарищем, и потому что в каких-то вопросах Нурия была самой взрослой из нас. Без отца и мужа мы с мамой не знали, что делать и как, но мы не плакали. Помню, что я позвонил Лурдес из больничного телефона-автомата (раньше в больницах всегда был телефон-автомат) и сказал: “Папа умер”, а может быть, “отец скончался”, точно не скажу.

Знаю, что в какой-то момент мы вышли оттуда и направились домой. Я был взволнован, потому что мне казалось непорядочным оставлять отца одного, хотя врач объяснил, что он находится в морге. Мне думалось, что я, как сын, не должен был допускать, чтобы отец лежал в холодильной камере морга. В старых фильмах я видел, что родственники проводят с умершим всю ночь, и теперь сомневался, правильно ли то, что нас не будет рядом с отцом. Мне казалось, что находиться одному в холодильной камере морга было плохим концом, но это был не конец, а временная мера.

Лурдес присоединилась ко мне, и вот мы спим вместе в доме моих родителей. До этого мы не только никогда не спали вместе, но даже не осмеливались об этом помышлять. А теперь мы спим рядышком на моей односпальной кровати, застеленной моими извечно полосатыми студенческими простынями, но я не могу уснуть. Я думаю об отце, неподвижно лежащем в холодильной камере, и о том, правильно ли я поступил, согласившись оставить его там. Не смыкая глаз, я лежал в кровати рядом с моей девушкой. Сколько ночей я страстно желал этого, и вот теперь ее прекрасное тело находилось так близко от меня, как никогда прежде, а мое тело оказывалось таким тяжелым, оно было далеко от меня. Чувство неловкости и тоски тисками сдавливало мне живот в темной комнате притихшего дома. Каждый был в своей постели: мама — в своей, и впервые одна, сестра — в своей, тетки — на диване. Всё до смехотворного обычно и так ничтожно, незначительно. Все как роботы сохраняли видимость обыденной жизни, ложась спать в эту непохожую на все остальные ночь. Все было гротескным, но мы делали то, что ожидалось. В конце концов, мы заснули, потому что сон это тоже побег. Полагаю, что поднявшись, мы выпили кофе, который кто-то сварил, возможно, Лурдес. А может, никто ничего не варил, потому что на рассвете мы уже не совершали смехотворных поступков. Мы оделись. Кто-то должен был сообщить о случившемся моему дяде, брату отца, и кто-то должен был сказать об этом его матери, моей бабушке. Утром сообщить печальное известие бабушке пошел я вместе с дядей, потому что она была близка со мной и доверяла мне, но я не помню досконально тех слов, что мы говорили. Все, что я машинально делал в те дни, стерлось из памяти. Смутно помню бабушку за маленьким столиком для рукоделия возле окна, где она обычно вязала, посматривая на улицу. Сейчас она ничего не делала, а молча сидела в ночной рубашке и халате, с перманетом, слегка примятым подушкой и растерянно смотрела в пол. Не было ни слез, ни боли, только недоверие. Она еще раз была обманута и разбита жизнью, нанесшей ей новый удар. Бабушка потеряла мужа, будучи молодой. Она овдовела, когда ей был всего-то сорок один год. Она чувствовала себя такой же обманутой, каким чувствовал себя я прошлой ночью.

Я не чувствовал холода, хотя был декабрь. В морге друзья отца, гурьбой пришедшие проститься с ним, сказали мне: “Ты заболеешь”, но мне не было холодно, а пальто мешало. У меня было слишком много дел. Я хотел, чтобы прощание с отцом или что там это было, прошло с должным уважением. И уделял пришедшим много внимания. Я ходил то туда, то сюда, встречая одних и провожая других. Я не помню, где была мама, не помню даже ее лица и лица сестры, помню только пришедших, людскую суету и себя по уши загруженного делами под холодным солнцем, когда никто не мог мне помочь.