Читаем Приливы войны полностью

Прорвалось вперёд небольшое судно, приветствуя героев. Казалось, празднует весь город. Корабли двигались теперь параллельно Хоме. Некогда там собрались перед apostoleis триерархи флота, чтобы получить благословение Совета и разрешение отплыть на Сиракузы. На мол сразу хлынула такая толпа, что покрыла его полностью. «Аталанта» приблизилась к нашему правому борту, скрывая свои преимущества. Сквозь такелаж нашей кормы мелькнула фигура Эвриптолема. Он сверкал лысым черепом. Одной рукой он обхватил себя, словно стараясь сдержать порыв, другой приветственно размахивал соломенной шляпой.

— Неужели это ты, брат? — прошептал Алкивиад, наклоняясь вперёд, словно встретил видение, и неуверенно помахал в ответ. Впереди возвышался фронтон Бендидия, а внизу была видна наклонная булыжная мостовая перед храмом Артемиды Фракийской. «Кратиста» и «Алкиппа» уже выполняли разворот. Украшенные гирляндами эфебы стояли на берегу в ожидании «Антиопы». По палубе разлился звон металла — народ бросал монеты. Мальчишки свешивались с планширов и дрались со сверстниками, подбирая деньги.

Там, где Северная стена примыкает к Транспортной дороге, этому скорбному пути, по которому я шёл много лет назад, возвращаясь из Потидеи, там, где во время чумы лепились лачуги обречённых, — там была теперь аллея радости. Конники ждали командиров. Подковы лошадей топтали ковёр лаванды. Хотя прочие стратеги ехали отдельно, толпа не обращала на них внимания. Все повернулись, чтобы посмотреть на Алкивиада. Отцы показывали его сыновьям и женщинам, пожилым и молодым, а те цеплялись за них и падали в обморок.

Его на руках вознесли на Пникс, склоны которого были усеяны жрецами. Люди сидели даже на деревьях, как птицы. По пути провели церемонию перед Элевсином. Здесь, в час изгнания Алкивиада, архонт поднимался перед толпой, дабы отдать распоряжение вычеркнуть имя изгоя из katalogos граждан и воздвигнуть стелу позора, которая не позволит народу забыть о его вероломстве и измене. Теперь, дрожа, приблизился новый basileus, чтобы передать этому же человеку восстановленное право на его владения в пределах города и на конюшню в Эрхие, которая была конфискована во время его ссылки, а также на доспехи. Он вручил Алкивиаду опоздавшую награду за храбрость, проявленную при Кизике. Архонт сказал, что стелу разрушили и бросили в море.

Во время всех этих ритуалов Алкивиад держался сурово и отстранённо, чтобы вызвать в зрителях нечто вроде благоговейного страха. Ибо человек, перед которым они теперь так униженно вытанцовывали, уже больше не был аристократиком, которого реабилитировали по прихоти народа. Он был командующим, одержавшим множество побед, получившим множество боевых ранений. Он вернулся во главе такого флота, что одним лишь словом своим мог взять государство в свои руки и всех их уничтожить. Собрание следило за каждым движением его бровей, ожидая грома и молний, как дети ожидают беды от учителя, стоит тому взять в руки палку. А когда всенародное публичное покаяние он встретил с выражением нетерпения и даже пренебрежения на лице, сразу отдавая адъютантам все награды и перечни своих заслуг, даже не взглянув на них, в толпе стало возрастать беспокойство.

На площади перед храмом Амазонок процессию догнали триумфальные повозки. Они несли эмблемы и боевые штандарты противника, их тараны, щиты, доспехи их военачальников. В этой давке понадобились бы часы, чтобы добраться до Акрополя, где все эти трофеи будут посвящены Афине. Поэтому Алкивиад жестом — голос в таком гвалте не расслышали бы — приказал остановиться здесь. Такое предусмотрено не было, однако получилось так, что весь груз славы нашёл себе приют у мраморного постамента Антиопы, матери дочерей царя Поэра, чьим именем назван его флагман. Там были начертаны стихи, посвящённые Тесею:

У ног статуи Победы ему были представлены его сыновья и сыновья его родственников, одетые в белые одежды взрослых мужчин, с ветвями ивы в руках, с миртовыми венками на головах. Народ ожидал, что это зрелище уж конечно смягчит суровое выражение его лица. Но получилось наоборот. Алкивиад увидел тех, чьё детство прошло без него, ибо его ссылка длилась восемь лет. Это лишь усилило его отчуждённость и тяжесть утраты. Сколько было других, отсутствующих, потерянных! Его семья давно мертва: мать, отец, жена, дочери-младенцы, брат и сёстры, погибшие от чумы и во время войны, старики, умершие в его отсутствие. Теперь ему представляют новое поколение. Когда он видел город в последний раз, эти дети ещё не родились; жёны с собственными младенцами на руках были тогда юными девушками, а мужчины помнились ему безбородыми юнцами. Большинство из них он не мог ни узнать, ни назвать по имени. Когда глашатай выкликал новое имя, сердце Алкивиада молчало,