– Продуй. Ещё. Где педиатр? Давай, девочка, давай…

– Что там? Что?!

Кира не заметила, как с силой сжала Еленину руку, так, что на коже остались следы от ногтей. Елена этого не заметила тоже. Время вдруг остановилось.

Они обе замерли, ощутив примерно одно и то же. Даже не страх, а вакуум небытия, неосторожно заглянувший в их души, когда вот-вот может случиться что-то совершенно необратимое. То, что несоизмеримо больше и может с лёгкостью размолоть их обеих в пыль.

Звуки стали невероятно громкими и медленными, удлинились и вытянулись… Раз, два, три, четыре… Ещё и ещё… Потом секунды кругло свернулись улитками и стали обычным временем, когда они услышали тоненький голосок – первый крик новорождённого младенца. Время, выдохнув, покатилось дальше солнечным рулевым колесом.

Кира даже сначала не поняла, что это.

– Слава богу! – выдохнула Елена.

Крик… становился всё громче и требовательнее.

– Мам? – Кира улыбалась. – Это она? Да?

– Лиз, что у нас? – Елена сделала пару шагов к небольшому столику, на котором лежал порозовевший детёныш, отчаянно провозглашавший своё существование громким криком.

– Ну, десятку по Апгар я не дам, но честную семёрку вы заслужили. – Лизавета обтирала крохотное тельце.

– Это хорошо? – подала голос молодая мама.

– Хорошо, – Елена чувствовала, как у неё защипало в носу и в глазах появились слёзы, – это очень хорошо.

– Держи, бабушка. – Врач передала ей завёрнутую в простынку малышку.

– Ох. – Она приняла кричащий комочек.

Это было что-то удивительное, чего она раньше никогда не ощущала, никогда не осознавала. Тепло, свет, счастье, радость. Чистая любовь, сияющая ровными лучами внутри. Елене даже стало немного стыдно, она никогда не чувствовала ничего подобного к своей дочери.

– Смотри, смотри, малышка, это мама, – Елена поднесла девочку к Кире и положила на грудь, – да-да, держи, вот так, аккуратно.

– Ты можешь приложить её к груди, – сказала врач.

Кира вложила в крохотный ротик сосок и тут же дёрнулась, наклоняясь:

– У неё же ещё нет зубов, да?

Девочка затихла, жадно ухватив маленькими губками грудь.

– Да, – засмеялась Елена, – это не зубы, а сосательный рефлекс. Ну, что, как назовёшь?

– Мам, она рыжая, – Кира трогала мягкий пушок на головке, – она абсолютно рыжая.

– Есть в кого.

– Я назову её Алика.

– Как? – удивилась Елена.

Кира поморщилась, когда дочка чувствительно прихватила грудь:

– Алика, а коротко Ляля, Лялька. Алика Глебовна не годится, Алика Сергеевна – тем более. Тогда… Будет Алика Васильевна, как ты, по дедушке. И Киселёва, как я и ты. А-ли-ка Василь-ев-на Ки-се-лё-ва. Хорошее имя. Весёлое.

Елена усмехнулась:

– Очень весёлое. Ты уверена?

– Да.

Глава 11

– Да-да, мамочка, я скоро приеду. – Его голос доносится отовсюду и ниоткуда.

– Хорошо, я тебя буду ждать. – Я смотрю в ближайшую камеру.

– Машеньке сегодня нездоровится, – продолжает он, не меняя тона, – посидим вдвоём.

– Конечно. – Я и не думаю показывать, что меня это хоть как-то волнует.

Странно. По заведённым им правилам, если каждая из нас делала что-то, что ему не нравилось, наказывали другую. А тут… «Машеньке нездоровится». И где он слова-то такие взял?! Хотя… может быть, это не наказание, а ей и правда нездоровится? Бывают же совпадения.

Я обвожу глазами комнату: как немного человеку нужно на самом деле – чтобы был клочок своего пространства и горстка собственных вещей. Свобода купить себе еду, сходить в туалет, когда за тобой никто не наблюдает, лечь спать в выбранной тобой кровати и открыть самой себе дверь – так мало и так много!

У меня всего этого нет.