Читаем Прикованная полностью

Сейчас главное – удержать ускользающее сознание. Вспомнить, что было, и построить хоть какой-нибудь мостик в будущее.

Я шевелю губами, пытаясь глотать, пытаюсь поднимать и опускать плечи, чтобы хоть как-то размять затёкшее тело – и не думать о запахе. Хотя не думать о нём невозможно – вонь проникает через кожу, через сухие глаза и грязные волосы. Поднимается из нутра спазмами тошноты.

– С-сыночек, п-пожалуйста, – пытаюсь найти глазами камеру.

Голос надтреснутый и хриплый, словно сипит проржавевший кран без воды. Конечно, он смотрит, я знаю, что смотрит.

Всё будет хорошо, всё будет хорошо, хо-ро-шо. Это не первая моя выходка. Он отойдёт, оттает.

– С-сыночек…

Тишина.

– Спасибо, что полечил меня, у меня был приступ. Мне уже лучше, намного лучше. И я так соскучилась по тебе. Прости меня, милый, прости-прости, ты ведь знаешь, что я не хотела ничего плохого. Это не я, это болезнь.

Я смотрю на Машу и несказанно злюсь на эту девку. Если бы не она, всё бы уже закончилось. Так ей и надо, твари, пусть побывает в моей шкуре!

– Сыночек, милый, прости меня. – Я снова принимаюсь умолять, надеясь, что в конце концов он дрогнет.

Тишина.

Меня охватывает паника. А вдруг его там нет? И он не слышит?

А вдруг с ним что-то случилось? Мы лежим тут несколько дней, это очевидно, и никто к нам не приходил.

Я снова смотрю на Машу – тело неподвижно, землисто-бледный цвет лица, приоткрытый рот. Она ДЫШИТ?

Где он? Почему его нет? Он никогда не оставлял меня раньше так надолго. Может быть, с ним что-то случилось? Попал в аварию? Заболел? Или решил приковать нас и оставить тут умирать?

Дрожь возникает где-то в солнечном сплетении и упругой адреналиновой волной растекается по всему телу. Я дёргаю ногами – так, что, кажется, трещит косточка на лодыжке. Прикусываю губу. Нет, так не пойдёт.

– Сыночек, сжалься, – молю я, надеясь, что он всё-таки меня слышит, – прости-прости-прости.

Умереть здесь? Высохнуть от голода в луже собственных испражнений, в подвале богом забытого дома, где-то в лесах под Петербургом? Дорогой Господь, тебе не кажется, что это слишком?

Я пытаюсь сесть – получается не с первого раза. Голова кружится. Наручники скользят по кроватному креплению. Оглядываюсь – моя комната, в которой, кроме нас, никого нет.

Не могу понять, на соседней койке живой человек или уже тело.

В глазах рябит, жажда сушит рот. Я вглядываюсь в Машу и хочу различить – поднимается её грудь или нет, и не могу. Мне кажется, воздух подрагивает вместе со мной.