Читаем Приговор полностью

Такэо прикрыл глаза. Солнечное тепло разливалось по телу и проникало в сердце. Он открыл глаза и ощутил лёгкое головокружение. Словно предвещая приход этого, земля — вернее сказать, некая искусственная поверхность, скреплённая асфальтом, — заметно накренилась, и то, что на ней было, — люди, снег, он сам — заскользило вниз, не умея удержаться на наклонной плоскости. Одновременно всё вокруг — спортивная площадка, каменные стены, тюрьма, город, небо, солнце — стало казаться нереальным, словно во сне. Такэо пронзило острое и очень отчётливое ощущение, что настоящий реальный мир находится не здесь, а совсем в другом месте, и оттуда реальный «он» глядит на здешний мир, тогда как «он» здешний — не более чем бесплотная тень, за которой подглядывает «он» настоящий. Вдруг он взмыл вверх, поднялся над миром теней, вылетел в реальный мир и оказался в комнате для духовных занятий рядом с патером Шомом. Весна, патер толкует Библию, как всегда опираясь на посох и стараясь держаться прямо, словно противостоя порывам ветра. По обыкновению своему, он свободно цитирует отдельные места из Нового Завета в переводе Раге, который знает наизусть. Когда он произносит слова из 15-й главы Первого послания Коринфянам: «А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера наша», душой Такэо вдруг овладевает твёрдая уверенность, что тело патера является телом самого Христа. Одновременно он и в себе начинает ощущать живого Иисуса и осознаёт себя плотью от плоти Христовой. И это не аллегория учения Христа, это по-настоящему живое, пронзительное ощущение — в его собственной душе пребывает душа Иисуса. Теперь они с патером связаны — их связал Христос, поселившийся в них обоих. Одновременно, как это ни парадоксально, оба стали во Христе единым целым. Вот с лица патера исчезает добрая улыбка, оно мучительно искажается, покрывается испариной, и Такэо видит лицо Христа, претерпевающего крестные муки. И тут же его собственные ладони и ступни явственно ощущают нестерпимую боль от вбиваемых в них гвоздей. «Что с тобой, Такэо?» — спрашивает патер. «Мне больно, падре», — отвечает он. «Страдай и терпи, сын мой. Жизнь есть страдание». — «Хорошо». — «Ты должен хотеть испытывать боль. Боль — путь к любви». — «Да». — «Прими эти раны, сын мой. В аду тебе явится рай, ненависть обернётся радостью, боль — любовью». Ему кажется, что эти слова произносит не патер Шом, а сама плоть Христова.

Вернувшись тогда в камеру, он с удивлением почувствовал, что его руки и ноги по-прежнему болят, стал рассматривать их и обнаружил на коже явственные следы от гвоздей. Тыльные стороны рук и ступни ног приобрели багровый оттенок, Такэо весь вечер мучился от приступов режущей боли…

— Твоё ощущение, — хладнокровно продолжал Карасава, не замечая, что происходит с Такэо, — коль скоро оно существует, можно назвать скорее галлюцинацией, чем ощущением. Тебе только кажется, что в тебе живёт воскресший Христос.

— Мне нечего на это возразить, — сказал Такэо, ему казалось, что, очнувшись от одного сна, он тут же погрузился в другой. — Но одно можно сказать со всей определённостью — это ощущение очень легко возникает, когда человек оказывается в экстремальных условиях, а именно в тюрьме, да ещё в полной изоляции, в одиночной камере, так что мы, приговорённые к смертной казни, обладаем на него, если можно так сказать, особыми правами. Мне вот что интересно: почему такой убеждённый атеист, как ты, вдруг взялся за Библию? Да ещё читал её, не отрываясь, целых восемьдесят часов?

— Простое любопытство. Мне хотелось подвергнуть последовательной критике существование Бога.

— Ну и каков результат?

— Таков, какого я и ожидал. Зло не существовало бы, если б не было Бога. Точно так же, как без мира не было бы войн. Теперь понятно, что имел в виду Мартин Лютер, когда говорил о «сокрытом Боге».

— «Сокрытом боге»? Божественное сострадание сокрыто под маской гнева, свет скрывается во тьме, жизнь — в смерти, а сам Бог — в Его отрицании.

— Точно. Вот и получается, что злодей Ставрогин понимает Бога лучше, чем преподобный Тихон, а беспутный Дмитрий Карамазов падает ниц перед старцем Зосимой.

— Ну раз ты это понимаешь, то наверняка и в Бога веруешь.

— А вот и нет, — пронзительно взвизгнул Карасава. — Этот «сокрытый Бог» — тоже всего лишь иллюзия.

— Значит, тебе хорошо известен парадокс, что иллюзия бывает реальней самой реальности.

— Да ладно, иллюзия это всего лишь иллюзия, — широко улыбнулся Карасава. — А насчёт того, что жизнь якобы скрывается в смерти, так это потому, что смерть — событие вполне реальное. Если жизнь не сон, не галлюцинация и не иллюзия, то и о смерти можно сказать то же самое, разве не так? А, Кусумото? Мы можем воображать, какова она, наша смерть, и тем не менее она не принадлежит воображаемому миру. Она происходит в действительном, явленном, здешнем мире.

— В том-то всё и дело. Не исключено, что этот мир, который ты определяешь как мир действительности, как мир яви, — всего лишь сон, всего лишь отражение чего-то иного.