Читаем Причуды любви полностью

Третью жену Каплера зовут Юлия Друнина. Белокурая, миловидная, очень следит за собой. Д'Аннунцио утверждал, что у женщин и поэтов нельзя спрашивать о возрасте. Но Юлия Друнина сама мне сказала: ей сорок лет. Подруги Каплера всегда намного его моложе. Одевается она на западный манер: свитер, джинсы. То и дело выходит из кабинета и подает нам бутерброды, печенье, лимонад, кофе. В разговоре участия не принимает, лишь отвечает на вопросы и вообще держится очень скромно. У нее вышло десять поэтических сборников; книга ее избранной лирики переведена во Франции. Светлана считает ее «весьма средней поэтессой».

И все же, когда Хрущев в своем докладе на XX съезде партии развенчал того, кто в течение тридцати лет был «кузнецом счастья», «солнцем», «великим кормчим», именно Юлия посоветовала мужу пригласить Светлану: наверно, многие от нее отвернулись.

Каплер звонит ей, Светлана тут же приезжает. Он знакомит ее с Юлией, и вскоре они становятся хорошими подругами — ездят друг к другу в гости, дарят подарки. Здесь, на даче, до сих пор сохранилась память о том тройственном союзе — плетеное кресло, подаренное Светланой.

Каплер очень нежно относился к Светиным детям.

— Мне Каплер сразу понравился, — вспоминает Иосиф Морозов. — И сам он, по-моему, нас любил.

Светлана часто бывает у Каплеров в доме, они вместе отмечают праздники, дни рождения. Светлана любит общаться с творческой интеллигенцией, правда, Юлия Друнина свидетельствует:

— Она всегда держалась несколько замкнуто, отчужденно, многие считали ее заносчивой. Знакомя ее с нашими друзьями, мы не ссылались на ее отца, и нередко случалось, что кто-нибудь начинал нелицеприятно высказываться о Сталине. Светлана молчала, не спорила.

— Наша дружба, — рассказывает Каплер, — закончилась лет пять назад двумя письмами: ее ко мне и моим к ней. В ее письме были фразы, прямо-таки оскорбительные для меня и Юлии. Это было непонятно и неожиданно, ведь мы не ссорились, никто никого не обижал. И я ответил ей в таком же резком тоне: дескать, как можно считаться другом, а думать такие гадости. Неужели она настолько неискренна? Кроме того, я посоветовал ей покончить со всякими завихрениями и заняться делом. Она говорит, что после того письма я для нее не существую: что ж, у нее во всем был перебор, но мне грустно, что наше долгое знакомство должно было вот так закончиться. С тех пор я ее не видел.

Когда я узнал о ее отъезде за рубеж, я не мог поверить. У меня уже сложился стереотип русской женщины, я столько их перевидал, в том числе и в лагере, и на фронте. Столько судеб, многие из них трагические. Вот и Юлия воевала все четыре года… И хотя Светлане тоже досталась нелегкая жизнь, но бросить детей, дом, родину!..

Когда мы только-только познакомились, то часто читали друг другу стихи. Она любила Ахматову, знала наизусть чуть ли не все ее стихи. У Анны Ахматовой расстреляли мужа, арестовали сына, саму ее обвиняли в упадничестве, пораженчестве, исключили из Союза писателей, долгое время ничего не печатали. Так вот, у нее есть такое стихотворение.

Он тянется к полке, достает книгу, листает ее и начинает с листа переводить (у него чистейший французский):

Ахматову не раз звали за границу, но она не покинула свою страну, даже когда жизнь была для нее невыносимой. А еще… вы читали Тургенева? Он однажды сказал: «Россия обойдется без нас, а мы без нее жить не сможем».

Наверно, со Светланой произошло что-то ужасное, какая-то аномалия, быть может, она больна. Дети остались без матери, друзья в растерянности. Нет, она жертва не Сталина, а себя самой.

Когда я собрался уходить, дождь перестал. В прихожей взгляд невольно упал на плетеное кресло. Оно да еще несколько фотографий — вот и все, что напоминает Каплеру о той первой, как говорила Светлана, самой большой и самой несчастной любви, которую она никогда не забудет.

Из окна машины я вижу Константина Симонова. Он гуляет с детьми под глянцевыми от дождя кленами по аллейке, ведущей от Дома творчества.