А значит, нет больше ничего. Ни последнего удара. Ни капитана корабля. Он уже давно тонет. Остаётся только обида, протекающая по днищу и бортам. Тоска, протыкающая весёлые паруса. И страх.

Если он оказался здесь после смерти, то умирать действительно страшно.

Пусть и во второй раз. Собственной смерти боишься всегда. За ней всегда темнота. К ней нельзя привыкнуть.

Но, может, ей можно подыграть?

Поэтому он не своим голосом, но уж как-то прошептал:

— Я умер.

Существо ещё спокойнее впилось в него взглядом и повернуло голову набок. Оно делало это медленно, и Яше казалось, ещё чуть-чуть — и оно случайно свернёт ребенку шею.

Но волк заулыбался, растягивая щеки, как струну, и промурлыкал:

— Глупенький. Ты думал, что смерть твоя — это конец?

И пошёл к нему пружинистыми шажками, вытягивая лапы вперёд.

Яша видел, как к его лицу приближаются пропахшие землёй пальцы, солёные, растопыренные, до боли обычные человеческие пальцы, которые могут сделать всё, что угодно. Он предчувствовал их прикосновение — если можно назвать этим нежным словом что-то настолько отвратительное. Он хотел сделать хоть что-нибудь, чтоб убрать от себя эти страшные руки, но тело его застыло на месте, оставив его запертым внутри. Всё, что он мог — это закрыть глаза и не видеть всего, что сейчас будет совершаться над его телом. Как ни страшно, он желал, чтобы этот момент покрылся хоть какой-то тайной. Ведь зачатие жизни и её похищение хочется окутать толикой темноты. Чтобы было в этом хоть немножечко уважения. Это последнее, чего он просил — капельку тайны.

Поэтому, когда эта обычная, грязная, холодная рука коснулась его — он уже этого не видел.

Дальше мир покачнулся, и началось что-то, похожее на страшный сон.

***

Гримм, лежавший на полу в своём углу, не знал, сколько прошло времени. Оцепенение, спасшее его, прошло. Он оживал.

Волк ушёл вскоре после того, как на пол с костяным грохотом упало тело. Больше Гримм не слышал ничего, или, по крайне мере, не смог услышать, погребенный собственным страхом, слившийся, как пыль, с полом под своей спиной.

Наконец, он почувствовал, как бешено стучит сердце и дыхание колышет его с ног до головы. Он одновременно хотел и боялся вставать.

Никто не знал, куда пропадали тела после встречи с водой. Всех, кто мог бы об этом рассказать, в доме уже не было. Поэтому Гримм невольно боялся выглянуть наружу и посмотреть. Он чувствовал, что стал свидетелем чего-то жуткого и потайного, и, если взглянет на это — кто знает, может, его тоже постигнет участь очередного нежеланного свидетеля.

Но, с другой стороны, волк ушёл, и он бы мог подсмотреть, пока не поздно, и хранить это знание при себе, незаметно…

Он не знал, что делать.

"Черт, — подумал он, — кто бы знал, насколько страшно лежать в одной комнате с трупом. Даже смешно. "

Наконец, игольчатая боль в спине и потустороннее любопытство пересилили страх, и Гримм осторожно выглянул из-за подлокотника наружу.

Там, как и ожидалось, лежал Яша.

Гримм бесшумно, очень-очень медленно вылез и боязливо склонился над телом, сам не зная, чего он страшится больше — того, что оно мертво или что может сейчас открыть глаза и уставиться на него.

В доме было до жути тихо.

Гримм присел рядом с ним, держась на расстоянии вытянутой руки, и застыл, глядя на него, испуганный и любопытный. Вдруг он услышал какой-то шелест. Похолодел. Молниеносно обернулся к двери — там никого не было. Нужно было поворачиваться обратно к трупу.

Почему-то ему очень не хотелось этого делать.

Шелест пробежал снова. На сей раз Гримм понял, что он идёт откуда-то из-за спины.

Он стиснул зубы и заставил себя повернуться. Всё было как прежде. Снова просвистел шелест.

Тут он разжал кулаки и чуть было не засмеялся в голос, в последнюю секунду прикрыв рот руками.

Труп не умер. Он дышал и спал.

День четвертый. Горло

Утром в комнатах повисло тяжелое ощущение усталости, и пропахло куревом. Молодой человек болезненного вида молчал рядом с Одуванчиком, протиравшем ему руки. Ковер, на котором они сидели, плевался ворсом, и на свету его красно-черный узор казался кровавым.

Кира Пятница с холодным спокойствием вычеркивала в своей книжечке строчку за строчкой. Возле очередного пункта она, помедлив, поставила знак вопроса. Когда в гостиную ввалился Яша, похожий на призрака, она спешно что-то чиркнула и обернулась навстречу.

— Где Гримм? — спросила она сразу.

Яша нахмурился.

— Не знаю. Хотел у тебя спросить.

Кира смолка, немного побледнела — а может, это просто играл свет. Потом сказала стянуто:

— Может, ушёл куда-нибудь. Поищи по комнатам.

Яша выплыл прочь, словно прошел сквозь стену.

Была у него одна догадка, неприятная и, возможно, правильная. Он побрел по коридорам, спотыкаясь о хлам из шкафов, заглядывая в спальни. Вспоминал, как шел прошлой ночью. Ноги вели. Или, может, сам дом вел, тасуя его, как карту в колоде.

И, спустя сотню комнат и поворотов, довел. Догадка оказалась верной.

Гримм сидел в дальнем углу пустой комнаты. Той самой спальни, где они столкнулись накануне.