Читаем Презумпция вины полностью

Он догнал ее возле ржавой «нивы».

– Ксения, погодите. Я…

– Простите еще раз, – перебила она. – Мне правда очень жаль.

– Да я уже не о Виконте, хотя он настрадался, бедный, пока дробь вытаскивали. Хорошо хоть, что мудак этот косым оказался, в одну лапу в основном попало. Ксения, у вас двое детей! Он же ненормальный, ваш муж, неужели вы не видите?

– И что вы мне предлагаете?

– Уходить.

– Куда? – садясь в машину, она рассмеялась. – Некуда.

Хлопнула дверца. Он наклонился, и ей пришлось опустить стекло.

– Подумайте, – сказал, – у вас дома ружье.

– Я поняла.

Ни черта она не поняла тогда.

Он же не о том говорил.

Не о том.

На исходе одной из бесконечных зим непруха снова полезла изо всех щелей. Сначала голштинка Лотта, всеобщая любимица, захворала, да так, что Светлову пришлось вызывать из города ветеринара и платить ему «нереальные бабки». Ветеринар, лысый и добродушный, быстро помял грустной корове бока и вымя и заявил, что у нее мастит. Кроме лекарств, посоветовал заново отделать коровник и сменить подстилку, чтобы избавиться от грибка. В тот же день Светлов помчался в город за вагонкой и препаратами.

Потом задурила Лизка, и это оказалось куда страшнее.

Ксеньина старшая всегда казалась ей ближе младшей. Может, оттого, что с отчимом не сошлась никак, едва глядели друг на друга за обедом, а Динка папой его стала звать, не сразу, правда, но стала. Может, оттого, что к тринадцати Лизка будто бы и ребенком уже не была – зрелая, рассудительная, без капризов. И вдруг – такое.

Ни с того ни с сего Лизка повадилась плакать: как зайдется, не знаешь, что и делать. Ксения отпаивала ее корвалолом, пустырником, брызгала водой (обычной, богоявленской, крещенской), баюкала на руках, как маленькую, пела песенки. Думала, гормоны шалят – еще осенью месячные начались, но бабушкина чуйка на беду шептала изнутри: не просто так все это, не просто.

Потом начались расчесы. Лизка их прятала, конечно, но неумело, и бурые полосы оставалась на рукавах, штанинах, постельном белье.

В апреле Ксения «допекла» Светлова переживаниями и повезла Лизку в город к аллергологу. Врач покрутил ее, посмотрел, а потом выгнал в коридор и наклонился к Ксении, дыша чесноком:

– Я, конечно, анализы назначу, но вы расчесы видели? Она чешет здоровую кожу. Это не ко мне.

– А к кому же? – опешила Ксения.

– Попробуйте к психологу…

На психолога Светлов денег ожидаемо не дал. Разорался, мол, жил же он без всякого психолога, а его отец, бывало, разозлится, намотает на руку флотский ремень и… Ксения слушать не стала, ушла в пуню поглядеть, как там Лоттино вымя. Мастит почти прошел, и корова внимательно следила за хозяйкой добродушным карим глазом.

На стене коровника желтела новенькая вагонка, на которую денег было не жалко. Разумеется, это же корова, кормилица. Ксения усмехнулась.

Когда потеплело, Лизка начала запираться в бане. Чесалась не ногтями, а мочалкой – до красноты, до царапин, попробовала даже стиральным порошком тереться, но Динка доложила маме, та прибежала к предбаннику и стала колотиться в дверь.

– Давай начистоту поговорим, – сказала Ксения и тут же осеклась: глупо вышло, и тут эта «чистота» вылезла.

Лизка молчала, натянув до подбородка огромное розовое полотенце.

– Если тебе кажется, что от тебя пахнет пóтом, давай я куплю тебе дезодорант, хочешь?

Молчание.

– Если у тебя что-то болит, скажи мне.

Помотала головой.

– Хочешь, к психологу съездим?

Отвернулась.

За окном в перелеске пели птицы. Вода капала с края лавки на пол. Пахло вениками и копеечным крапивным шампунем.

– Не делай так больше, хорошо?

В коровнике замычала голодная Лотта.

Лизка больше не терлась без нужды порошком и мочалкой, не устраивала истерик. Она помогала по дому, выполняла мамины задания для учебы и молчала – почти всегда, за исключением случаев, когда к ней обращались.

Со временем с ней почти перестали говорить.

К концу седьмого года их жизни в «Уралуглероде», а от Рождества Христова две тысячи шестого, стало ясно, что Светлов спивается. Если раньше он ездил за водкой раз в неделю, изредка бывал мертвецки пьян, но худо-бедно занимался делами, то теперь без очередной стопки становился несносен, кричал и бил кулаком по столу, а после его трясло, как припадочного. В такие минуты говорить с ним могла только Динка: с ней он пошло сюсюкал, называл «дочей» и совал мелочь «на булавки», хотя ни в автолавке, ни в местном магазине никаких булавок не было.

Однажды он вышел из себя – Ксения уговаривала его не ехать пьяным за «догонкой» – и на глазах дочерей отвесил ей такую пощечину, что она отлетела к стене. Динка несмело заныла: «Папочка, не надо!» Ксения перевела взгляд на Лизку: белая, как полотно, она стояла возле печки, зажав в кулаке рукоять кочерги, а в глазах – пугающая нездешняя чернота. Они встретились взглядами, и Ксения еле заметно качнула головой.

Светлов очухался, потрепал Динку по волосам и молча ушел в сарай, где проторчал несколько часов, изображая, видимо, раскаяние.