Читаем Преторианец полностью

— Монк! Ясное дело, ты не шпион! Я никогда в это не верила, ни на минуту. Немыслимо! Что еще по части новостей?

— На днях виделся с Клотильдой.

— Правда?

— И с Лили, и с Гриром, и с Джи Би, а с твоим мистером Либерманом судьба сводит меня постоянно. Ты знала, что он давно отметился в Голливуде?

— Правда, умора? Со Стефаном никогда не знаешь, чего ждать. Вернее сказать, никогда не знаешь, с которым Стефаном сейчас имеешь дело. Наверно, оттого-то он так хорошо пишет.

— И с Гомером, — продолжал перечислять Годвин, — и с длинным рядом его девиц, с Рейкстроу… Все прежняя компания.

— Никого не забыл?

— Нет, не думаю.

— Ты не упомянул Энн Коллистер.

— Да, пожалуй, не упомянул.

— Боюсь, вас с ней видели.

— В «Савое»? За ланчем?

— Нет, в его окрестностях. На набережной, у Иглы Клеопатры, и ты довел ее до слез. Как тебе не стыдно, Годвин!

Они болтали, как старые приятели. И не более того. Годвин никогда не мог понять, что это значит. Согласится она с ним встретиться? И если да, кого он увидит? Женщину, которую он любит, или случайную знакомую?

— Боюсь, я сообщил ей неприятное известие.

— Я бы и сама ей много чего сообщила. Если подумать, у меня найдется, что ей сообщить неприятного.

— Например?

— Тот, кто за мной следил, — это был ее братец, Эдуард Глупый. Помнишь, я тебе рассказывала, что заметила слежку?

— Да, конечно.

— Ну вот, я тоже наняла частного детектива. Совершенно как в кино, милый. Ну вот, он вычислил того, кто за мной таскался, и проследил его… И это оказался не кто иной, как Эдуард Коллистер! Представляешь?

— Но зачем? Что он говорит?

— Ну, он, понятно, все отрицает, мычит что-то, мол, до чего дошло, лондонцу уже нельзя спокойно пройти по улице. Но мой человек показался ему только после того, как несколько ночей видел его у моего дома. Напугал его, кстати, до полусмерти. Итак, с этой тайной покончено. Пожилой юнец, влюбившийся в кинозвезду? Может и так. Он бросил это дело, уже месяц или около того. Милый, можно мне приехать тебя повидать? Ты будешь рад? Няня на весь день увела девочек на какой-то праздник, я свободна до вечера. Пожалуйста, разреши, Роджер.

— Ну конечно, приезжай.

— Я мигом!

Она чмокнула в трубку.

Он ждал ее на Беркли-сквер. Она появилась, весело улыбнувшись, отпрыгнула от него — слишком далеко для поцелуя. На ней было платье цвета лаванды и сливок, со складками, колыхавшимися вокруг бедер как юбочка из травы. Скулы заострились, лицо стало жестче, а глаза еще больше и словно светились изнутри. Еще более бросалась в глаза хрупкость ее лица и тела, а может быть, он больше замечал, потому что вглядывался особенно пристально, — но ноги остались сильными, и она беспокойно приплясывала, идя рядом с ним, слушала его, повернувшись лицом, двигаясь почти задом наперед, полагаясь на то, что он не даст ей споткнуться.

Сам он слушал вполуха, зато смотрел во все глаза. Можно было поверить, что ей снова четырнадцать — по виду никто сейчас не дал бы ей больше двадцати. Будто бы знала она какой-то секрет, возвращавший ей юность по ее желанию. Годвина такая податливость и ненадежность времени заставляла нервничать, чувствовать себя стариком. Порой он чувствовал себя инопланетянином. Или, может быть, точнее было бы сказать, что она была гостьей из иных мест.

Они пересекли Пикадилли и вошли в Грин-парк. Здесь было тихо — по-воскресному тихо. И она присмирела и просто шла рядом с ним. Сердце у него билось быстрее от одного только ощущения ее близости. Он что угодно отдал бы, чтобы заставить его биться ровно, но, пожалуй, ему не хватало бы этого пронзительного волнения. Когда она была рядом, его отпускала война, отпускало желание, даже Макс отпускал его. Она вытесняла собой все, оставались лишь ее запах, ее энергия, ее смех, ее глаза, колыхание ее юбки. Как это получалось? Как удавалось ей стереть все одним движением руки? Или он сошел с ума? Или всякий мужчина рано или поздно находит такую женщину? Или просто в нем бродили соки жизни?

Они сели на скамью, глядя, как два мальчика в коротких штанишках пробуют запустить змея. Ветра не было, и змей отказывался подняться с травы. Он рассказал ей про разговор с Монком, про человека в тумане и как он устроил засаду на Монка с пистолетом в руке.

— Панглосс, — тихо повторила она прозвучавшее имя.

— Вопрос в том, как Панглосс мог прознать о предстоящей операции. Скажи, Сцилла, подумай хорошенько, Макс никогда не упоминал, куда отправляется и зачем? Хотя бы называл кодовое слово: «Преторианец»? Если он сказал тебе, проговорился, мог проговориться и где-то еще… Или ты могла повторить, не зная, как это важно…

Она долго молчала, глядя, как мальчики таскают змея за бечевку.

— Нет. Как обычно с его секретами. Ни слова. И, так или иначе, я уверена, что у меня нет знакомых шпионов, которым я могла бы проговориться.

— Ну, Панглосс должен быть где-то рядом. Настоящий немецкий шпион.

— Ты поверил Монку Вардану. Его слово — не слишком надежная гарантия истины.

— Он говорил под дулом пистолета, направленным в верхнюю пуговицу его жилета. При таких условиях люди обычно говорят правду.