Читаем Преодоление полностью

Через час буровая опустела. Кожаков тоже собрался уезжать, но Карцев задержал его разговором, а затем предложил попить чайку. Они забрались в будку, заварили покрепче, налили в кружки.

— Ходят слухи, будто ты что-то прохлопал, то ли недосмотрел в очистительной системе. Верно? — спросил Кожаков, отхлебывая чай.

— Верно… — виновато шмыгнул носом Карцев. — Не знаю точно что, но прохлопал. Скажи, Леонид Нилыч, неужели действительно скважине амба? — спросил он после некоторой паузы.

Кожаков поковырял каблуком дыру в половице, шевельнул неопределенно плечами.

— Я вот смотрел, как мастер расхаживал инструмент, — продолжал Карцев, почесывая, как всегда в минуты затруднений, подбородок. — Мне кажется, будь мощность дизелей больше, дело бы выгорело.

— Если бы только в этом загвоздка, а мощности, что ж… добавить можно. Кстати, ты знаешь, как деформируется вышка при перегрузке?

— Как?

— Вот так! — показал Кожаков на пальцах. — А потом — так! Куча металлолома, и ваш брат под ним…

Карцев отмахнулся.

— Лучше насчет двигателей потолкуем, как бы мощность увеличить.

— Толковать нечего: снять дроссели и — вся недолга. Известно каждому.

«Каждому, да не мне…» — подумал Карцев, но виду не подал, спросил еще:

— А что бы порекомендовал мне ты, Леонид Нилыч? У тебя ж огромный производственный опыт!

— Ну-ну! Полегче… Давай без загогулин, я на это не клюю… — усмехнулся Кожаков.

— Так я ж от чистого сердца!

— Что ты пристал ко мне со своей скважиной? Я тебе кто — бурильщик или механик? Пока, кажется, механик. Все, что можно порекомендовать, изложено в инструкциях и наставлениях, а дальше начинается уже нечто из области, так сказать, иррациональной… нюансы разные, интуиция, знаменитое «чуть-чуть»… В общем, та же авиация…

Карцев промолчал, но в его прищуренных глазах стыло упрямство.

«Та же авиация… Федот, да не тот!..»

Знать бы, какую предельную нагрузку выдержит вышка, как знал в свое время практический запас прочности при динамических перегрузках самолетов! Суметь бы нащупать то неуловимое «чуть-чуть», которое поймал когда-то, находясь в бесконечной неуправляемой «бочке».

— Нюансы… — хмыкнул Карцев. — До нюансов мне далеко. Прежде надо досконально изучить дело, проникнуть глубже в его суть, может, появятся и нюансы.

Кожаков отставил пустую кружку, вытер вспотевший лоб. В карих щупающих глазах — хитринка. Произнес многозначительно, вставая:

— Один умник как-то изрек: «Иногда спасение в крайностях». Вот. Ну, спасибо за чаек. Поеду в Венеру. Новенький компрессор, кажется, угробили, сукины дети.

Кожаков уехал, а Карцев встал у окошка и долго смотрел на белую, бугрившуюся снеговыми сувоями равнину. Он был похож на гребца, который, выйдя на утлой лодчонке в открытое море, вдруг оглянулся. Пока еще виден берег, можно повернуть лодку назад, но что-то в нем изо всех сил противилось благоразумию.

Просторы, облитые солнцем, курились лиловатой дымкой, ничто не предвещало бурю, и теоретически у гребца не было причин для беспокойства. Ну а если все же за обвалком горизонта, как пена браги в кадке, накапливаются тучи? Спохватится самонадеянный гребец, а пути обратно не будет? Но ведь не по собственному желанию пустился человек в рискованное плаванье, — насущная потребность заставила.

Спасение в крайностях… В таких случаях ни с кем нельзя делиться своей судьбой. Кто гарантирует безопасность, а тем более — удачу?

— Фу-у… — Карцев расстегнул ворот рубахи. Маркел, видать, не жалел мазута и топил так, что, кажется, плюнь на трубу — зашипит.

Вспомнив про все, что связано с Маркелом, Карцев покачал тягостно головой. Полсуток сидеть на буровой вдвоем. Еще припрется в будку и затеет пустые разговоры, а к такому роду времяпрепровождения у Карцева вовсе не лежала душа. Разморенный жарой, он сел у стола, решил подремать. В батареях время от времени похрюкивал пар, за окном возбужденно стрекотали сороки.

Нет, все-таки очень мучительно ощущение, которое можно назвать концентрированной жаждой разрядки от длительного хронического напряжения. Карцев встал, оделся, вышел на двор, вошел в собственный мир, заключенный сейчас в клочке земли с раскоряченной вышкой, с двигателями, насосами, стальными канатами и креплениями, которые, как предостерегал Кожанов, разрушаются при критической нагрузке. Конструкция — да. Они бездушны и потому слабее людей. Они страдают усталостью металла и гибнут. Человека страдание закаляет и делает сильным. Вот разница, рассуждал Карцев. Разве мало испытано критических нагрузок? Сколько раз, выбравшись из одной жизненной заварухи, он тут же попадал в другую. Так что же спасало его: железная крепость мышц или молниеносная реакция разума? Буквальное исполнение предписаний или рискованные, порой трудно объяснимые действия, вытекающие из внутренней уверенности в себе?