Читаем Прелестные картинки полностью

– Тебе известно, что говорит Люсьен. Нельзя злоупотреблять юмором. Дерево стоит дорого, тут не до шуток – в данном случае цветное фото подействует лучше.

Лоранс отложила две фотографии, выполненные по ее указаниям: высокая роща, таинственная, поросшая мхом; мягкие, роскошные блики на старых стволах; молодая женщина в воздушном неглиже улыбается посреди комнаты, обшитой деревянными панелями.

– Они попросту вульгарны, – говорит Мона.

– Вульгарны, но притягательны.

– Кончится тем, что меня вышвырнут, – говорит Мона. – В этой конторе рисунок уже не котируется. Вы всегда предпочитаете фото.

Она складывает свои эскизы и спрашивает с любопытством:

– Что такое с Люсьеном? Ты с ним перестала встречаться?

– Ничего подобного.

– Ты больше не просишь у меня алиби.

– Еще попрошу.

Мона выходит из кабинета, и Лоранс снова принимается редактировать текст под картинкой. Душа у нее к этому не лежит. Вот так разрывается работающая женщина, иронически говорит она себе.

(Она разрывалась куда больше, когда не работала.) Дома она подыскивает слоганы. На службе думает о Катрин. Вот уже три дня как она не думает ни о чем другом.

Разговор был долгим и невнятным. Лоранс спрашивала себя, какая книга, какая встреча взволновала Катрин: та хотела знать, как можно уничтожить несчастье. Лоранс рассказала ей о тех, кто занимается социальной опекой, заботится о стариках и неимущих. О врачах, сестрах, которые вылечивают больных.

– Я могу стать врачом?

– Если будешь хорошо учиться, разумеется.

Лицо Катрин просветлело; они помечтали вместе о ее будущем; она станет лечить детей, их мам, конечно, тоже, но главное – детей.

– А ты? Что ты делаешь для несчастных людей?

Безжалостный взгляд ребенка, для которого нет правил игры.

– Я помогаю папе зарабатывать нам на жизнь. Благодаря мне ты сможешь учиться и лечить больных.

– А папа?

– Папа строит дома для людей, которым негде жить. Это тоже один из способов оказать им услугу.

(Отвратительная ложь. Но где спасительная правда?) Недоумение Катрин не рассеялось. Почему не накормят досыта всех людей? Лоранс снова принялась расспрашивать, и девочка заговорила наконец о плакате. Действительно ли в плакате было дело или за этим скрывалось еще что-то?

Может быть, в конце концов, плакат и объяснял все. Власть картинки. «Две трети мира голодают» – и голова ребенка, такая прекрасная, с непомерно расширенными глазами и сжатым ртом, таящим ужас. Для меня это только знак – знак того, что борьба с голодом продолжается. Катрин увидела голодного сверстника. Я вспоминаю, какими бесчувственными мне казались взрослые, – мы столько всего не замечаем, то есть замечаем, конечно, но проходим мимо, потому что сознаем свое бессилие.

Какой прок – на этом пункте, в порядке исключения, сходятся папа и Жан-Шарль – от угрызений совести? А та история с пытками, от которой три года тому назад я заболела, почти что заболела – к чему она привела? Мы вынуждены привыкать к ужасам, творящимся в мире, слишком уж их много: откармливание гусей, линчевание, аборты, самоубийства, истязания детей, дома смерти, девушки, искалеченные варварскими обрядами, расстрелы заложников, репрессии – видишь все это в кино, по телевизору и тут же забываешь. Со временем все это, безусловно, исчезнет. Однако дети живут в настоящем, они беззащитны. Нужно было думать о детях, не следовало вывешивать на стенах подобные фото, говорит себе Лоранс. Гнусная мысль. Гнусная – словечко из моего лексикона пятнадцатилетней девочки. Что оно значит? У меня нормальная реакция матери, оберегающей дочь.

– Папа вечером тебе все объяснит, – заключила Лоранс.

Десять с половиной лет: самое время, чтоб девочка немного оторвалась от матери и сосредоточилась на отце. Он лучше, чем я, найдет удовлетворительные аргументы, подумала она.

Вначале ей было неловко от тона Жан-Шарля. Не то чтобы ироничного или снисходительного – патерналистского. Он прочел целую лекцию, очень ясную, очень убедительную. До настоящего времени люди на земле были разобщены, они не справлялись с природой, были эгоистами. Этот плакат – доказательство того, что мы хотим все изменить. Сейчас мы можем производить гораздо больше продовольствия, чем раньше, быстрее перевозить его из богатых стран в страны бедные: есть организации, специально занимающиеся этим. В голосе Жан-Шарля появились лирические ноты, как всегда, когда он говорит о будущем: пустыни покрылись злаками, овощами, фруктами, вся земля стала землей обетованной; откормленные молоком, рисом, помидорами и апельсинами, все дети широко улыбались. Катрин слушала как зачарованная: она видела праздничные сады и поля.

– Через десять лет не будет ни одного печального человека?

– Не совсем так. Но все будут сыты, и гораздо счастливее.

Тогда она сказала проникновенно:

– Я предпочла бы родиться через десять лет.