Читаем Прелестные картинки полностью

– Глупые россказни, я в них не верю. Брижит рано развилась потому, что лишена матери и должна сама во всем разбираться, потому что у нее есть старший брат, с которым она очень близка; я нахожу, что она прекрасно влияет на Катрин: девочка взрослеет, думает, набирается знаний. Ты придаешь слишком большое значение школьным успехам.

– Я хочу, чтобы моя дочь преуспела в жизни. Почему бы тебе не сходить с ней к психологу?

– Ну уж нет! Неужели нужно бегать к психологу всякий раз, когда ребенок отстает в классе!..

– Отстает в классе и кричит по ночам. Почему бы нет? Почему не обратиться к специалисту, когда расстроена эмоциональная система? Ведь ты водишь дочерей к врачу, когда они кашляют?

– Мне это не по душе.

– Классический случай. Родители непроизвольно ревнуют к психологам, которые занимаются их детьми. Но мы достаточно умны, чтоб стать выше этого. Странный ты человек. То вполне современна, то отчаянный ретроград.

– Ретроград или не ретроград, но я вполне довольна Катрин и не хочу, чтобы мне ее портили.

– Психолог не испортит ее. Просто попытается понять, что неладно.

– Что значит «неладно»? По-моему, у людей, которых ты считаешь нормальными, тоже не все ладно. Если Катрин интересуют вещи, не включенные в школьную программу, это не значит, что она тронутая.

Лоранс говорит с резкостью, удивляющей ее саму. (Тише едешь, дальше будешь, не сворачивай с проложенного пути влево, вправо, не оглядывайся, всему свое время; если тобой овладевает гнев, выпей стакан воды и сделай несколько гимнастических движений. Мне это хорошо удалось, мне это удается прекрасно; но меня не заставят проделать тот же номер с Катрин.) Она говорит твердо:

– Я не стану мешать Катрин читать книги, которые ее интересуют, и встречаться с подругами, которые ей нравятся.

– Признай, что она утратила равновесие. В данном случае твой отец был прав: информация – прекрасная вещь, но для детей она опасна. Нужно принять меры, возможно, избавить ее от некоторых влияний. Совершенно ни к чему, чтобы ей стали немедленно известны печальные стороны жизни. Всегда успеется.

– Ты так думаешь! Вовсе не успеется, никогда не успеется, – говорит Лоранс. – Мона права, мы ни черта не понимаем. Ежедневно читаем в газетах об ужасных вещах и продолжаем ничего о них не знать.

– Ах, не устраивай мне снова приступ больной совести, как в шестьдесят втором, – сухо говорит Жан-Шарль.

Лоранс чувствует, что бледнеет, точно он дал ей пощечину. Она не могла унять дрожь, потеряла всякую власть над собой в тот день, когда прочла о женщине, замученной насмерть. Жан-Шарль прижал ее к себе, она доверчиво отдалась его объятиям, он говорил: «Это чудовищно», она поверила, что он тоже потрясен. Ради него она взяла себя в руки, сделала усилие, чтобы забыть. Ей это почти удалось. Ради него в конечном счете она избегала с тех пор читать газеты. А оказывается, ему было наплевать; он говорил «это чудовищно», просто чтобы ее успокоить, а теперь злопамятно бросает ей в лицо тот случай. Какое предательство! До чего он уверен в своей правоте! Его приводит в бешенство, что мы не соответствуем картинке, его представлению о нас. Примерная девочка! Образцовая молодая женщина! Ему совершенно все равно, что мы такое на самом деле.

– Не хочу, чтобы Катрин унаследовала твою спокойную совесть.

Жан-Шарль ударяет кулаком об стол; он никогда не мог вынести, чтобы ему противоречили.

– Это ты своими угрызениями и сентиментальностью превращаешь ее в психопатку.

– Я? Сентиментальностью?

Она искренне удивлена. Раньше в ней это было, но Доминика, а потом и Жан-Шарль вытравили из нее всякую чувствительность. Мона упрекает ее в равнодушии, а Люсьен корит бессердечием.

– Да, и в тот день тоже, с велосипедистом…

– Уходи, – говорит Лоранс, – или уйду я.

– Я уйду, мне нужно зайти к Монно. А тебе самой невредно проконсультироваться с психиатром, – говорит Жан-Шарль, вставая.

Она запирается в спальне. Выпить стакан воды, заняться гимнастикой – нет. На этот раз отдается гневу; буря разражается в ее груди, сотрясая все клетки организма, она ощущает физическую боль, но чувствует, что живет. Она вновь видит себя сидящей на кровати, слышит голос Жан-Шарля: «Не думаю, что это было так уж изобретательно: наша страховка компенсирует только ущерб, нанесенный третьему лицу… Все свидетели стали бы на твою сторону». И вдруг ее как молнией ударяет: он не шутил. Он упрекал меня, он и сейчас упрекает меня в том, что я не сэкономила ему восемьсот тысяч франков, хотя могла при этом убить человека. Входная дверь захлопывается, Жан-Шарль ушел. А он сделал бы это? Во всяком случае, он зол на меня за то, что я этого не сделала.

Она долго сидит неподвижно, ощущая прилив крови к голове, тяжесть в затылке; ей хотелось бы заплакать; как давно она разучилась плакать?

В детской вертится пластинка – старинные английские песни; Луиза переводит картинки, Катрин читает «Письма с мельницы»[22]. Она поднимает голову.

– Мама, папа очень сердился?

– Он не понимает, почему ты стала хуже учиться.

– Ты тоже сердишься?

– Нет. Но мне хочется, чтобы ты постаралась.