Читаем Прекрасная тьма полностью

Но кроме этого было то, что я вспомнить не мог. Оно было где-то там, пряталось на краю моего сознания. Я пытался вспомнить это со дня рождения Лены, её шестнадцатой луны, ночи, когда умер Мэйкон.

Я только знал, что было нечто, что мне необходимо было вспомнить.

* * *

В утро похорон снаружи была кромешная тьма, но лунный свет, пробивавшийся сквозь облака, освещал мою комнату. В комнате было холодно, но мне было всё равно. Я открыл окно две ночи назад, когда умер Мэйкон, словно он мог вновь появиться в моей комнате, сесть во вращающееся кресло и ненадолго остаться.

Я помнил ночь, когда увидел Мэйкона, стоящего во тьме у моего окна. Именно тогда я и узнал, кто он такой. Не вампир или иное мифологическое существо из книг, как я предполагал, а самый настоящий демон. Тот, который мог бы питаться кровью, но предпочёл вместо этого мои сны.

Мэйкон Мелхиседек Равенвуд. Для местных он был Стариком Равенвудом, городским отшельником. А ещё он был дядей Лены и единственным отцом, которого она когда-либо знала.

Я одевался в темноте, когда ощутил прилив тепла в груди, что означало присутствие Лены.

Ли?

Лена говорила из глубин моего сознания, такая близкая, как никто другой, и почти столь же далёкая. Келтинг — наша невербальная форма общения. Секретный язык, который маги, подобные ей, использовали задолго до того, как моя спальня оказалась по южную сторону линии Мэйсона-Диксона[1]. Это был тайный язык близких отношений и жизненной необходимости, рождённый во времена, когда за то, что ты отличаешься от других, тебя могли сжечь на костре. Это был язык, которым нам не полагалось уметь пользоваться, потому что я был смертным. Но, по какой-то необъяснимой причине, мы могли им пользоваться, и пользовались, чтобы говорить о несказанном и о том, что нельзя выразить словами.

Я не могу этого сделать. Я не пойду.

Я бросил возиться с галстуком и опустился на кровать, пружины древнего матраса заскрипели подо мной.

Ты должна пойти. Ты не простишь себе, если не сделаешь этого.

Мгновение Лена не отвечала.

Ты не знаешь, каково мне.

Знаю.

Я помнил, как сидел на кровати, боясь подняться, надеть свой костюм и присоединиться к кругу молящихся, петь «Пребудь со мной» и идти в мрачной процессии огней через город к кладбищу, чтобы похоронить маму. Я боялся, что так это станет реальным. Не мог вынести воспоминаний об этом, но открыл своё сознание и показал Лене…

Ты не можешь идти, но выбора у тебя нет, потому что Амма кладёт ладонь тебе на плечо и ведёт в машину, а потом к церковной скамье, а потом в похоронной процессии. И ты идешь, хотя любое движение причиняет тебе боль, будто всё твоё тело горит в лихорадке. Твой взгляд останавливается на бормочущих перед тобой лицах, но вообще-то ты не слышишь, что они говорят. Из-за крика в твоей голове. Поэтому ты позволяешь им положить руку тебе на плечо, садишься в машину, и все идет своим чередом. Потому что если кто-то говорит, что ты сможешь, то ты пройдешь через это.

Я уткнулся лицом в ладони.

Итан…

Я говорю, что ты сможешь, Ли.

Я потёр кулаками глаза, они были мокрыми. Я включил свет и, не моргая, уставился на лампочку, чтобы высушить слезы.

Итан, мне страшно.

Я здесь. Я никуда не уйду.

Мы молчали, когда я вновь принялся воевать с галстуком, но я чувствовал, что Лена ещё здесь, словно она сидела в углу моей комнаты. Без отца дом, казалось, опустел, и я слышал Амму в коридоре. Мгновение спустя она тихо стояла в дверях, сжимая свою лучшую сумочку. Тёмные глаза Аммы пытливо рассматривали мое лицо, её миниатюрный силуэт казался высоким, хотя она не доставала мне и до плеча. Амма была бабушкой, которой у меня никогда не было, и единственной мамой, которая у меня теперь осталась.

Я посмотрел на пустое кресло у окна, куда она немногим менее года назад положила мой подобающий случаю костюм, а затем опять на лампочку своей прикроватной лампы.

Амма протянула руку, и я передал ей свой галстук. Иногда казалось, что Лена была не единственной, кто мог читать мои мысли.

* * *