Лейтенант как будто смирился, поник и вдруг быстро, как кошка лапой, цапнул телефонную трубку, но больше ничего не успел, трубку отняли и положили на рычаг. Он еще пытался заслонить собой дверь, за которой тянулся длинный белый коридор. Першин отнюдь не хотел поднимать панику в дежурных службах и потому лишь прошел коридор, чтобы убедиться, что он ведет в приемную министерства на Мясницкой и в соседний штаб.

— Кто такие?! Я доложу! Я доложу! — выкрикивал лейтенант, хотя его никто не слушал.

Его можно было понять: из глубокого тыла он неожиданно оказался на передовой; мятый, сонный, растерянный, он не знал, что делать, все инструкции разом вылетели из головы.

— Вы из комитета? — с надеждой спросил лейтенант, и понятно было, что он имеет в виду госбезопасность.

— Мы сами по себе, — разочаровал его Першин.

— Как?! — опешил лейтенант и недоверчиво вертел головой, разглядывая разведчиков: каждый ростом под потолок, пятнистые комбинезоны, бронежилеты, укороченные десантные автоматы АКМ, гранаты, баллончики с газом, ножи на ремнях…

— Доложи, если хочешь, — предложил ему Першин.

— Кому? — не понял лейтенант.

— Министру.

— Что доложить? — упавшим голосом спросил лейтенант.

— Что хочешь.

— А ты вообще на поверхности бываешь? Поднимаешься иногда? Или все время здесь торчишь? — ворчливо поинтересовался проводник. — Что в Москве происходит, знаешь?

Они оставили лейтенанта в глубокой задумчивости. Першин не был уверен, что тот доложит о происшествии по начальству: караульная служба на этом посту была предпочтительнее, чем Новая Земля или Чукотка.

Поднявшись на платформу, разведчики разместились на мотовозе, который их поджидал. Обратная дорога по встречному тоннелю заняла всего несколько минут, мотовоз высадил их и укатил в сторону Черкизово. Разведке следовало поторапливаться, вскоре должны были дать напряжение в третий рельс.

Поляков отомкнул замок и стоял, дожидаясь, у открытой решетки, пока все пройдут в коридор. Разведчики один за другим поднимались по железному трапу, Першин шагнул последним и остановился за порогом в ожидании проводника. Сквозь стук шагов ему почудился странный звук, которому он не придал значения: то был звук лопнувшей струны.

Першин стоял в коридоре и ждал. Никто не появлялся, проводник замешкался в тоннеле, Першин услышал стон и быстро выглянул: проводник лежал ничком, подогнув ноги.

— Ко мне! — крикнул Першин в глубину коридора и прыгнул в тоннель.

Разведчики окружили его, изготовив автоматы, но стрелять не пришлось, не было цели. Все было тихо, спокойно, горела цепь фонарей, тоннель оставался пустым и безлюдным. Першин нагнулся к проводнику: в спине у старика торчала массивная металлическая стрела.

5

Салатовый «фольксваген» въехал в захламленную арку, покачиваясь на ухабах, покатил мимо обветшалых, назначенных под снос домов, мимо помоек, загаженных детских площадок, мусорных баков, сараев, чахлых деревьев, гаражей, объехал громадный, разбросанный, нелепый проходной двор, каких полным-полно в центре Москвы, и поерзал вперед-назад, чтобы приткнуться возле неприметного облезлого строения.

Антон Бирс был единственным, кто пришел в отряд сам.

…пронзительный женский крик вспорол ночь и оборвался тотчас. Дремлющий в забытьи дом пробудился и настороженно замер, вслушиваясь в обморочную тишину: то ли на самом деле кричали, то ли всему дому приснился один кошмарный сон.

Молчаливый крик висел над домом, над улицей и над городом, истошный, оглушительный вопль, который никто не слышал, но от которого все оглохли.

Мучительное ожидание томило город — дома, улицы, дворы, переулки, изнуренная страхом и ожиданием Москва погружалась в тяжелую дрему, чтобы очнуться вскоре и замороченно обмереть, прислушиваясь к разрозненным городским звукам.

…форштевень проламывал надвигающуюся водяную гору. Волна, разбившись, взмывала над баком и тяжело рушилась вниз, окатывая палубу и борта, осыпала брызгами рубку, мачты, антенны. На морозе корабль быстро обледенел: фальшборт, поручни, трапы, ванты, леера и палубные надстройки покрылись толстой коркой льда. Отяжелевшие, покрытые прозрачным панцирем, десантные суда сбавили ход; из-за шторма и обледенения они немилосердно опаздывали к месту высадки.

В ходовой рубке было темно, луч локатора мерно кружил по экрану, на спардеке, низко надвинув капюшон, скучал на морозе вахтенный сигнальщик, внизу, в десантном кубрике томилась перед высадкой морская пехота; тусклое дежурное освещение, вибрация, гул двигателей и качка клонили десантников в сон.

По возрасту Бирс был старшим в роте, в батальоне, а то и в бригаде: его призвали в том возрасте, когда армейская служба для его сверстников становится далеким прошлым.

Честно говоря, Бирс не собирался служить и в морскую пехоту попал по недоразумению. После факультета журналистики он успел придумать передачу на телевидении, он сам ее вел, и по этой причине многие узнавали его в лицо, а те, кто не узнавал, озабоченно морщили лоб, силясь вспомнить, откуда они его знают.