Читаем Преисподняя полностью

Ключников осветил фонарем лестницу и не поверил глазам: вниз по лестнице, держась за перильца, медленно спускалась цепь бледных белоголовых детей. Все они были разного возраста, самых маленьких несли на руках женщины, которые их сопровождали. Ключников застыл над ними, не зная, что делать, — не стрелять же.

Кроме женщин, детей охраняли несколько мужчин, видно, у них был приказ увести детей в безопасное место, в тайные укрытия, которые, наверняка, были под землей по всему городу — увести, спрятать, наладить жизнь, обучить всему, что знали сами, чтобы те выросли и продолжили общее дело.

Когда Ключников осветил лестницу фонарем, все застыли и обернулись к нему. Он видел обращенные вверх бледные бескровные лица, все смотрели, оцепенев, лица детей были на удивление бесстрастны — ни страха, ни интереса. Взрослые, видно, поняли, что он один, и ждали, что он предпримет. Седая старуха с непреклонным морщинистым лицом строгим казенным голосом поторопила детей:

— Быстрее, дети! Быстрее!

Все продолжали спуск, дробный стук детских ног на ступеньках заполнил темное нутро шахтного ствола, металл отзывался на стук протяжным унылым звоном. Нижние, те, кто успел спуститься, исчезали один за другим в темноте, вероятно, от ствола шахты в сторону уходил горизонтальный ход.

— Стойте! — громко приказал Ключников, еще не зная, что станет делать.

Никто не послушался, дети продолжали спускаться, последний исчез в темноте, и тогда взрослый, который прикрывал их сзади, направил вверх пистолет, но Ключников его опередил: дал очередь и по лестнице кинулся вниз.

Он не успел ничего подумать; сзади, за спиной, откуда он пришел, послышался тяжелый удар, стены и лестница содрогнулись, и ему показалось, что все вокруг рушится и он летит в темноту.

Ключников не знал, сколько времени он провел без сознания. К счастью, выпавший фонарь продолжал гореть; очнувшись, Ключников увидел в стороне присыпанное землей светлое пятно.

Бункера не существовало. Мощный взрыв обрушил его, накрыв защитников и отряд; видимо, так и было задумано, чтобы дать уйти детям. И сейчас они, вероятно, шли в темноте, уходили тайными ходами в другие укрытия, чтобы продолжить свою подземную жизнь.

Чувствуя сильный звон в ушах, Ключников подполз к фонарю. Посветив вокруг, Сергей понял, что взрывом его бросило вниз, на дно шахты, благо было невысоко и упал он на рыхлую землю. Железная лестница на стене была покорежена и скручена вся, как веревка, Цепляясь за прутья, Ключников с трудом карабкался вверх, пока не добрался до входа в коридор.

В свете фонаря густо висела бетонная пыль, плавала копоть, из развороченных глыб торчала гнутая арматура, большие листья бронированной стали были смяты, как бумага. Ключников понял, что из всего отряда в живых остался он один.

Второй раз за свою жизнь он уцелел один, один из многих, как будто Провидение уготовило ему особую судьбу — свидетеля и очевидца, чтобы кто-то мог рассказать, что произошло.

Звон в ушах не ослабевал, Ключников не знал, что делать. Пробраться назад было невозможно, ходы и коридоры бункера завалило, Ключников выбрался в шахтный ствол и по разрушенной, висящей кое-как лестнице стал карабкаться вверх; лестница иногда раскачивалась и готова была вот-вот оборваться, однако он достиг верхнего коллектора. Там тоже все было обрушено взрывом, Ключников полз под скрюченными стальными балками, под нависающими обломками, перелезал через глыбы бетона и сплетения арматуры и снова, тая дыхание, пробирался узкими осыпающимися лазами, почти вслепую отыскивая сохранившиеся щели.

Иногда ему казалось, что выхода нет и он навсегда останется под землей. Надежда то покидала его, то снова тлела, заставляя искать выход. В конце концов он с трудом преодолел полузасыпанный подкоп и вылез в старинную, выложенную кирпичом галерею. Ключников сел, привалясь к стене, и погасил фонарь. В кромешной темноте ему мнилось, он остался один на земле. Тоскливая, как стон, боль ныла в груди и сквозила навылет: понятно было, что он похоронен заживо и теперь обречен на долгую мучительную смерть.

Его разбирал страх. Нет, Ключников никого не боялся, кто мог тронуть его, вооруженного до зубов? Но разве оружие, разве сила лишают нас страха и укрепляют дух?

Страшное, пронизывающее насквозь одиночество, с которым нельзя было совладать, обуяло его, он вдруг почувствовал себя маленьким, беззащитным. Он хотел заплакать — в детстве после плача всегда наступало облегчение но не смог, плач ведь тоже требует сил.

Ключников даже молиться не мог — не умел, хотя был крещен. Да, бабушка позаботилась когда-то, отвела внука в Успенский собор на Городке, где священник крестил его, однако в семье все, кроме бабушки, были лишены религиозного чувства.

С медового Спаса бабушка строго говела весь двухнедельный Успенский пост. В Звенигороде, как повсюду, мало осталось таких, кто жил по русскому обычаю и православному закону, как приличествует человеку, рожденному в вере.