Читаем Предупреждение Эмблера полностью

Взрывы, паника, крики — всякое случалось в палате № 4В, но этого никто не слышал. Беспокойные видения обретали особую четкость и реалистичность перед пробуждением, с отливом сна. Мгновения, предшествующие оживанию сознания — когда человек воспринимает только то, что видит, когда глаз еще не связан с "я", — заполнялись серией ярких образов, сплавленных воедино, точно кадры застрявшей перед перегревшейся проекционной лампой кинопленки. Душный день на Тайване: политический митинг... тысячи заполнивших большую площадь людей... освежающие порывы долетающего с моря ветерка. Кандидат в президенты на платформе, его речь оборвана на полуслове — выстрелом или взрывом? Только что он говорил — страстно, убедительно — и вот уже лежит на деревянном помосте в луже собственной крови. В последний момент он поднял голову... его взгляд устремлен на человека в толпе: чанг бизи, белого, чужака. Единственного, кто не кричит, не плачет, не бежит. Единственного, для кого случившееся не стало, похоже, неожиданностью — в конце концов он лишь присутствует при реализации собственного плана. Политик на платформе умирает, глядя на того, кто пришел из-за океана, чтобы убить его. Картина смазывается, дрожит, расплывается и исчезает в ослепительной белой вспышке.

Из невидимого громкоговорителя донесся далекий, приглушенный перезвон, и Хэл Эмблер открыл глаза.

Неужели утро? Окон в палате не было, и определить время суток он не мог. Впрочем, это не имело значения — для него наступило утро. Утопленные в потолке флуоресцентные лампы сделались за последние полчаса ярче: в его мире белых стен наступил технологический рассвет. Начинался новый, пусть даже искусственный, день. Комната была небольшая, девять на двенадцать футов; пол покрыт белой виниловой плиткой, стены — белой поливинилхлоридной пеной, плотным, напоминающим каучук материалом, слегка упругим на ощупь, как борцовский мат. Еще немного, и запирающиеся снаружи двери с протяжным гидравлическим стоном откроются. Все, как обычно, в этой размеренной, упорядоченной жизни под замком... если только это можно назвать жизнью. Порой на Эмблера нисходило просветление, и тогда он чувствовал себя так, словно его похитили, изъяв из реального мира не только тело, но и душу.

За свою почти двадцатилетнюю карьеру работающего под прикрытием оперативника Эмблер не раз попадал в руки врага — например, в Чечне и Алжире — и подолгу содержался в одиночном заключении. Он знал, что подобные обстоятельства не благоприятствуют глубоким раздумьям, самоанализу или философским поискам. Сознание заполнялось обрывками рекламных стишков, полузабытых мелодий и острым ощущением некоторого физического дискомфорта. Мысли приходили, кружили, уходили, но, словно привязанные, почти никогда не шли за пределы круга изоляции. Те, кто готовил Эмблера к оперативной работе, постарались приучить его к такого рода случаям. Самое трудное и самое важное, утверждали они, не позволить разуму нападать на себя самого, установить барьер на пути к самоуничтожению.

Однако же на Пэрриш-Айленде он отнюдь не находился в руках врагов; здесь его держало собственное правительство. То самое правительство, службе которому он посвятил карьеру.

Почему? Он не знал.

Почему сюда могли заточить кого-то другого, Эмблер понимал. Будучи членом особого подразделения разведывательной службы США, известного как Отдел консульских операций, он слышал о существовании закрытой психиатрической клиники на острове Пэрриш и понимал, чем обусловлена необходимость такого заведения: душевным расстройствам подвержены все, включая и носителей тщательно оберегаемых государственных секретов. Другое дело, что допускать к этим пациентам рискованно даже психиатров. Примеров хватало. В истории «холодной войны» зафиксирован случай, когда один психоаналитик в Александрии, уроженец Берлина, среди клиентов которого были высокие правительственные чиновники, оказался агентом печально знаменитой восточногерманской «Штази».

Однако это никак не объясняло, почему он, Хэл Эмблер, провел на Пэрриш-Айленде... Сколько? Его учили, как важно вести счет времени в условиях заключения, но на каком-то этапе он сбился со счета, так что вопрос этот был без ответа. Шесть месяцев? Год? Или больше? Не зная даже такой детали, Эмблер все сильнее укреплялся в мысли, что если не покинет лечебницу в ближайшее время, то рехнется уже по-настоящему.

Рутина.

Каждое утро Эмблер начинал с выполнения самолично разработанного комплекса упражнений, заканчивая сотней отжиманий сначала на одной, потом на другой руке. Пользоваться ванной разрешалось через день, и такой день как раз пришелся на предыдущий.