Читаем Предсмертные слова полностью

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ СТАНИСЛАВСКИЙ, умирая, спросил жену, актрису Лилину: «А кто теперь будет заботиться о Немировиче-Данченко? Ведь он теперь… Белеет парус одинокий. Может быть, он болен? У него нет денег?» Его спросили, не передать ли что-нибудь сестре, Зинаиде Сергеевне. Он строго поправил: «Не что-нибудь, а целую уйму. Но сейчас я не могу, всё перепутаю…» И, по словам его медсестры, он вдруг вздрогнул всем телом, точно от испуга, по его лицу пробежала судорога. Он мертвенно побледнел, склонил ниже голову. Крупнейший реформатор русского театра уже не дышал.

«О Боже! Мне плохо, я боюсь!» — стонал другой реформатор, Реформатор церкви МАРТИН ЛЮТЕР. Когда-то он приколотил к дверям замковой церкви в Виттенберге свои знаменитые тезисы, а теперь был сам прикован слабостью к постели. Все в один голос принялись его уверять, что он поправится. «Нет, — возражал он. — Это предсмертный пот… Мне всё хуже и хуже». Немецкий богослов не обманывался, понимая, что час его пробил. Ему, толстому почитателю пива, почти насильно влили в рот ложку снадобья из толчёного рога единорога, такого драгоценного и чудотворного, что его давали только в самых крайних случаях. «Не надо… оставьте… разве вы не видите… я сейчас… я сейчас». Лютер принялся молиться вслух, перемежая призывы к богу хулой на своих врагов: «Отче Небесный, Боже-утешитель, благодарю тебя за то, что открыл мне Сына Твоего Иисуса Христа, в которого верую, именем которого учил и исповедовал, которого любил и славил и которого негодяй папа и иные нечестивцы порочат, гонят и срамят… Я покидаю этот мир, но знаю, что вечно пребуду с тобой, где никто уже не вырвет меня из твоих рук». Он несколько раз принимался шептать стих, который когда-то каждый день пел во время повечерия: «В твои руки, господи, предаю дух свой. Искупи! Искупи! Искупи-и!». К нему обратились: «Преподобный отец, готовы ли вы принять смерть с верой в Иисуса Христа и учение, которое вы проповедовали?» — «Да», — ответил он внятным голосом, повернулся на правый бок и будто бы уснул. Вдруг лицо его побледнело, кончик носа заострился, руки и ноги оледенели. Он глубоко и тихо вздохнул, и это был последний вздох Мартина Лютера. Пламя свечи, поднесённой к его устам, осталось неподвижным. Было три часа по полуночи зимней саксонской ночи. Трогательно, не правда ли? А теперь послушаем рассказ одного из слуг Лютера: «Лютер после весьма плотного ужина с вином и в самом весёлом расположении духа отправился спать. Однако среди ночи он внезапно проснулся, охваченный безотчётным ужасом. На другой день мы явились к хозяину, как обычно, чтобы одевать его. Каково же было наше горе, когда мы увидели Мартина Лютера повесившимся на своей кровати и самым жалким образом удавленным посредством скользящего узла. У него был сведённый судорогой рот, а вся правая половина лица почернела».

Когда леди НЭНСИ АСТОР очнулась от глубокого предсмертного обморока и увидела вокруг своей постели всю семью, то с обезоруживающей улыбкой спросила: «А что, я умираю или мы празднуем мой день рождения?»

«А что, собственно говоря, произошло?» — удивлённо спросила свою фрейлину и наперсницу, графиню Ирму Стараи, императрица ЕЛИЗАВЕТА АВСТРИЙСКАЯ и замертво упала на палубу. Оставленная мужем Францем-Иосифом, императором Австро-Венгрии, она колесила по миру в поисках места, где бы ей было покойно и хорошо. Ещё только час назад, выйдя из женевского Hôtel Beau-Rivage, она с жаром воскликнула: «Вы только посмотрите, Ирма! Каштаны вновь в цвету!» Стоял великолепный полдень «бабьего лета», и СИССИ, как звали в семье императрицу и королеву Венгрии, готовилась подняться на борт прогулочного пароходика, чтобы отплыть в Монтрё. Неожиданно наперерез ей бросился итальянский анархист Луиджи Луккени, и никто не увидел, как он ударил её в грудь тонким трёхгранным стилетом, выточенным из напильника. Не успев понять, что же всё-таки случилось, императрица повалилась на доски причала. Её подняли на ноги, поправили причёску, отряхнули платье, подали упавшую шляпу, и она лёгкой стопой (!) поднялась по трапу на борт пароходика. И только уже на палубе сдавленным голосом попросила Ирму: «Руку! Подайте мне руку, быстро! А что, собственно говоря, произошло? Что надо этому человеку?» И упала. Пароходик поменял курс на Женеву, но сознание к Елизавете уже не вернулось. Она так и не узнала, что целый час прожила с кинжальной раной в сердце. Преданные подданные запомнили её красоту. В памяти черни она осталась «сумасшедшей странствующей императрицей», своенравной и непокорной, вечно обходящейся без свиты и охраны.