Читаем Предсказательные сны полностью

8. сон об опасности, битве, споре, еде – знак плохой функции селезенки, истощение.

9. сон о непроходимых лесах, крутых горах, деревьях – это знак плохой функции печени, переполнение. Сон о траве, лужайке, кустах, полях – знак плохой функции печени, истощение.

10. сон о ручье, журчащих ключах, водопадах – это знак анемии, а сон об убийствах, повешении, удушении объясняется астматическим удушьем.

Понятно, что этот диагноз по снам очень похож по некоторым показателям на диагноз западных ученых, но он немного шире.

В любом случае сегодня всеми признано, что болезненные кошмары, удушья с ощущением неминуемой смерти указывают на закупорку главных сосудов мозга и сердца. было бы хорошо устранить эту закупорку. Итак, случай частых снов о полном или частичном параличе, указывает на дефективное циркулирование крови, «ненормальное строение элементов».

Здесь, по крайней мере, сны представляют неоспоримый интерес, и даже вероятно, в этом и есть практическое значение ониромантии, которое сформировало в давние времена базис этой науки.

И мы бы ошиблись, если бы игнорировали ее изучение под предлогом того, что мистика и, следовательно, шарлатаны перевернули ее с ног на голову и увели от ее цели.

Сны легко могут быть спровоцированы посторонними явлениями, причем за несколько мгновений сновидец может пережить несколько дней и даже лет иллюзорного существования.

Вот что пишет русский философ Петр Успенский[19] в своей книге «Новая модель Вселенной»: «Хорошо известен один сон, который не раз упоминали, но так по-настоящему и не поняли. Он описан Мори в его книге «Сон и сновидения» и, по мнению Мори, доказывает, что для очень долгого сна достаточно одного мгновения.

«Я был слегка нездоров и лежал в своей комнате; мать сидела около моей кровати. И вот мне приснилась эпоха Террора. Я присутствовал при сценах убийств; затем я появляюсь перед революционным трибуналом; вижу Робеспьера, Марата, Фукье-Тенвилля[20] и прочие мерзкие фигуры этой ужасной эпохи; спорю с ними; и вот, наконец, после множества событий, которые я смутно припоминаю, меня предают суду. Суд приговаривает меня к смертной казни. В окружении вопящей толпы меня везут в повозке на площадь Революции; я поднимаюсь на эшафот; палач привязывает меня к роковой доске, толкает ее – нож падает, и я чувствую, как моя голова отделяется от тела. Я просыпаюсь, охваченный отчаянным страхом, – и чувствую на шее прут кровати, который неожиданно отломился и, подобно ножу гильотины, упал мне на шею. Это случилось в одно мгновение, уверяла меня мать; тем не менее, удар прута был воспринят мной как исходная точка сна с целой серией последующих эпизодов. В момент удара в моей голове пронеслись воспоминания об ужасной машине, действие которой так хорошо воспроизвело падение прута из балдахина над кроватью; оно-то и пробудило во мне все образы той ужасной эпохи, символом которой была гильотина.»

Итак, Мори объясняет свой сон чрезвычайной быстротой работы воображения во сне; по его словам, за какие-то десятые или сотые доли секунды, которые прошли между моментом, когда прут ударил его по шее, и пробуждением, произошло воссоздание всего сна, полного движения и драматического действия и длившегося, как будто, довольно долго.

Но Мори упускает из виду одно самое важное обстоятельство: в действительности его сон продолжался несколько дольше, чем он думает, возможно, всего на несколько секунд дольше; но для психических процессов это весьма продолжительный промежуток времени. Вместе с тем, его матери пробуждение Мори могло показаться мгновенным или очень быстрым.

На самом же деле произошло следующее. Падение прута привело Мори в «состояние полусна», и в этом состоянии главным переживанием был страх. Он боялся проснуться, боялся объяснить себе, что с ним произошло. Весь его сон и был создан вопросом «Что со мной случилось?». Пауза, неуверенность, постепенное изчезновение надежды – очень хорошо выражены в его рассказе. Во сне Мори есть еще одна очень характерная черта, которую он не заметил: события в нем следовали не в том порядке, в каком он их описывает, а от конца к началу».

Интересно, что ни Мори, ни Успенский даже не подумали рассмотреть иной вариант – о том, что неким шестым чувством спящий мог быть предупрежден о том, что ему на шею вот-вот что-то свалится…