Читаем Предсказание полностью

Катя подходит к окну. Раскачивается цветущая липа, переливаясь перламутром дождевых капель, ветрено. В двенадцать тридцать в театре читка новой пьесы, вечером – поздняя репетиция, прогоняют первый акт «Воскресения», а утро – свободное, можно спокойно выпить кофе. Она вдыхает прохладу воздуха, настой липового цветения, ей кажется, будто на дворе май, предстоит долгое праздничное лето, которое сулит перемены, обновление, и душа ее насытится.

Ничего не сулит ей лето. Никакого обновления. Может быть, загадка фотографии в том, что просто она любительская, неотчетливая, предполагаешь то, чего нет? На заднем плане – столы с едой, пустыми бутылками, в углу какие-то чокающиеся люди, еще дальше – группа разудало орущих ребят вокруг Славы Ларионова с гитарой. Хорошо, что Слава ее партнер по «Утиной охоте» и «Воскресению». Он – занятный человек и, главное, уже проверен в деле, хотя познакомились они только в Тернухове. До этого Ларионов лет десять кочевал по стране, набирался опыта. Он ей нравится, он один из тех, кто не дает жизни заплесневеть. Неистощим на выдумки, увлечения. В другом углу, на диване, вповалку, почти неразличимые на фото, – еще трое актеров, совсем зеленых, из вспомсостава, впервые попали на банкет и ошалели. Катя с Митиным – у колонны вдвоем, на переднем плане. Ее лицо чуть лучше освещено, на нем отчетливо видны вмятины, следы регулярного недосыпания, ежедневного грима. Нездоровые припухшие веки, несвежие губы. И возраст. Черты лица отпрянувшего Митина затемнены, скорее догадываешься о выпуклых, широко расставленных глазах с искрой одержимости, приплюснутом, словно перебитом у переносицы, носе с чуть вздернутым кончиком и нервных, всегда неспокойных губах.

Ничего особенного на любой взгляд, но Федор сразу все смекнул. Уже много месяцев прошло, как он наткнулся на эту фотографию, обнаружив ее среди пачки снимков. Стояла зима, а он то открывал, то захлопывал форточку, ему было жарко. Влетали снежинки в комнату, умирая в световом круге торшера. Этот разговор она будет помнить всегда.

– Кто здесь с тобой? – ошеломленно спрашивает он, пристально рассматривая снимок. Затем отбрасывает его, стремительно идет в коридор.

Катя застывает на месте. Минуту спустя возвращается другой человек, мало похожий на ее мужа. Обмякший, с дрожащими на переносице очками.

– Не надо, – пресекает он ее попытку заговорить и снова открывает форточку. – Не надо ничего объяснять. Не оправдывайся. Что бы ты ни сказала – тебе придется врать. Здесь и так все, абсолютно все видно.

– Что? – устало отбивается Катя.

– Ну как… отношения. – Он закуривает, падает в кресло. – Отношения. Глубоко личная ситуация объединяет вас. – Он снимает очки, близоруко щурится. – У обоих такие лица… Это и дурак поймет.

– Ну, предположим, что-то и выяснилось в эту минуту, – пробует возразить она. – Какое это может иметь значение для тебя?

– Не для меня, для тебя! – говорит он с какой-то удручающей безнадежностью.

– Что же прикажешь теперь делать? – Катина рука, поднятая ему навстречу, падает на колени. – Если б я сама что-нибудь понимала… – Она смотрит на форточку, на падающие в комнату снежинки. – Ты, конечно, прав, нам с тобой вместе уже невозможно.

Его брови смыкаются на тонкой переносице как-то удивительно беспомощно. Он не готов к правде, он ждал взрыва, хотел ее мучений, взамен его собственных. Он не подумал, что из-за этих открывшихся для него по фотографии отношений ему самому придется что-то менять, решать. Он не готов к этому.

– Тебе надо остановиться! – Губы у Федора дрожат. Он не спрашивает даже, что у нее с этим человеком. Неужели так красноречива фотография?

– Не думаю, что это в моей власти. – Катя отводит глаза.

– В чьей же? – Федор болезненно морщится.

– Я сама еще не знаю, что у меня с ним. – Она мучительно ищет слова. – Давай разъедемся, зачем тебе терпеть.

Произнеся это вслух, Катя осознает необратимость сказанного.