Читаем Предсказание полностью

Входит Этери со шприцем. Опять закатывает одеяло у Хомяковой, та легко поворачивается. Она думает, что скоро начнутся посетители. Скорее бы уж время шло. Сама она никого не ждет. Ей бы выбраться отсюда здоровой, укатила бы она неизвестно куда. Высадилась бы в чужом городе, где никто ее не знает, ни с кем она не связана, и напоследок все себе позволила. Из-за болезни сердца порвала она со своей единственной любовью. Ей все равно, что делать, куда ехать, только б его забыть.

– Сестра… сделай милость, укольчик… – подходит к Этери Полетаева. – Я ж сегодня еще ни гугу.

– Зато ты вчера два гугу, – не оборачивается Этери.

– А ты откуда знаешь? – сгибается от боли Полетаева.

– В журнале записано. Между прочим, твои «гугу» есть учитываемая государственная ценность.

Сестра выходит, Тамара плетется за ней.

– Просила ж старшую, не записывай, – шепчет она.

– Бабоньки, – спрашивает Зинаида, – не возражаете, окошко открою?

– Давай, – соглашается Хомякова, – только одеяло на меня натяни.

Зинаида Ивановна в отстающих от пяток тапочках шлепает к постели Хомяковой. Взяв со спинки кровати запасное одеяло, она укутывает ее до глаз, затем распахивает окно. В палату номер 431 врывается ветерок летних сумерек, отблеск уходящего солнца играет на графине. Из парка тянет свежестью, волей.

Нет, не вырвешься отсюда, думает Хомякова, нет такой станции, чтобы судьбу свою поменять.

Возвращается Тамара, виновато пряча глаза.

– А что б ты, Полетаиха, купила, – выручает ее Любка, – на свою тысячу рублей?

– Я-то? – улыбается Полетаева, постепенно разгибаясь. – Путевку в Новую Зеландию – раз. Это, допустим, семьсот пятьдесят. – Она загибает большой палец. – Платье марлевое, кремовое, с кружевом, чтоб в этой Зеландии смотреться, рублей на сто, это – два, – загибает она указательный. – Остальные бы Толику оставила, на первый аванс в счет окончания школы. Кончит на отлично – «грюндиг» купит.

– Значит, Новая Зеландия тебя прельщает? – смотрит в потолок Хомякова. – А как с иностранными языками у тебя?

– Полный порядок, – озорно смеется Тамара. – С трех – перевожу, на двух – читаю. Абсолютно свободно изъясняюсь на одном – русском.

– Тогда понятно, – кивает Люба. Она берет с тумбочки пакетик с таблетками, запихивает в карман халата.

– Пей сейчас же! – подходит сзади Зинаида Ивановна. – При мне, чтоб я видела, слышишь?

Любка мотает головой. Не родился еще человек, который бы ей указывал.

– Сказала, не буду, и все!

– Тебе, значит, до лампочки, что ты Завальнюка подводишь? Он же с тобой, дурой, сколько возится, чтоб операция удалась. Другой бы давно что положено там отрезал, что надо зашил – и привет, живи как хочешь! А этот выжидает, ищет, когда наиболее благоприятные обстоятельства… Кого наказывать-то?

– Не расстраивайтесь, Зинаида Ивановна! Как сказал поэт: «Все будет хорошо, и в дамки выйдут пешки». Ясно?

– Ясно, что ты дрянь. Из чистой вредности не хочешь лекарства принимать. Больше из ничего.

– Расслабьтесь. – Любка не обращает внимания на ругань Зинаиды. Все равно та ее больше всех любит. – Предыдущую свою жизнь я только и делала то, что не хотела. Даже на любимом моем факультете пока в основном зубрежка. А теперь, как узнала я про свое сердце, слово дала – до самой смерти буду делать только то, чего душа просит. Хоть напоследок поживу вольготно.

– Зарываешься ты, девочка, – качает головой Тамара.

Хомякова страдальчески косится в их сторону.

– Прими, Любаш, раз все переживают.

– Отвяжись от нее, – кричит Зинаида, – пусть подыхает! Я не против. Только думать об этом надо было дома. Здесь больница. И между прочим, чтоб попасть на эту самую коечку, люди по году ждут. Чтобы только поглядеть на Романова да Завальнюка. Эй, Хомякова, ты сколько ждала?

– Семь месяцев. – Хомякова с усилием поднимается с койки.

Любка видит, какая потрясная у Хомяковой фигура, ни тебе лифчика не надо, ни широких поясов, чтоб талию подчеркивать. Все у нее вылеплено идеально, все природой подчеркнуто. Сейчас она, правда, отощала, ребрышки пересчитать можно. Любка идет к своей кровати, залезает под одеяло. Скорей бы уж вечер!

А Хомякова накидывает халат, медленно плетется к раковине за водой, а вид все равно такой, точно кувшин на голове несет. Напившись из-под крана, выпрямляется.

– А первый раз, девчата, я места года два ждала.

– Ты что ж, по второму заходу? – недоверчиво ахает Любка.

– Ага, – кивает Хомякова.

– А я думала… – шепчет Полетаева.

– Что?

– На сердце только раз можно оперировать. – Тамара с жалостью смотрит на Хомякову. – Первая-то, что ж, неудачно прошла?

– Почему же? Очень даже удачно. – Хомякова садится в ногах у Тамары. – На четыре годика хватило.

Любка больше не слушает, опять все о том же. Ведь и она, в сущности, по второму заходу. Только без операции.