Читаем Предел тщетности полностью

В девятом классе Мишка Варенбург взял фамилию матери и стал по паспорту Кривулиным Михаилом Аркадиевичем. Смена фамилии повлияла на него или просто детство кончилось, но он энергично рванул в учебе, напоминая опытного стайера, что берег силы всю дистанцию, перед финишной чертой резко прибавив темп. Я оставался топтаться среди трояков, и Мишку, преображение которого обрадовало учителей, начали ставить мне в пример. Отставание от друга было столь значительным, что мы окончили школу в разных весовых категориях. Я не стал испытывать судьбу и подал документы в инженерно-строительный, на самый задрипанный факультет, Мишка же наоборот бросил вызов фортуне, решив поступить в престижный институт международных отношений. Не только мне, но и всем окружающим эта затея казалось безумной авантюрой с заранее предрешенным финалом и совсем не из-за пятого пункта — год выдался урожайным, за высшим образованием косяком, как на нерест, потянулись внуки нашей партийной элиты. Кто бы сомневался, Мишка не прошел по конкурсу, хотя вступительные сдал практически на одни пятерки и направление из райкома комсомола гласило, что он за светлую идею маму родную не пожалеет. С такими результатами без экзаменов вполне можно было подать документы в ИнЯз, по упертый Мишка не искал легких путей и отправился в армию.

Когда военнообязанный Кривулин, отсвечивая бритым затылком, садился в автобус у призывного пункта, Танька в сердцах напророчила, что взбираясь по карьерной лестнице, он себе непременно лоб расшибет.

Мишка попал служить в пожарную часть, где два года тянул не лямку карабина, а шланг брандспойта в городке неподалеку от Москвы, что само по себе было неплохо — не заполярный круг, цивилизация под боком. Неизвестно, скольким домам он не дал сгореть за свою нелегкую службу, но вернулся домой с двумя лычками на погонах, сержантом и, что особенно важно, членом коммунистической партии советского союза.

Я покривил бы душой, если бы сказал, что отнесся к его неожиданной партийности равнодушно, но и не принял ее в штыки, встретив с брезгливым пониманием. Единственное, что меня покоробило — он еще два года назад, получив отлуп при поступлении, так далеко просчитал свои планы на будущее. Меркантильная прозорливость была совсем не той монетой, что котировалась в нашей среде. Мишка объяснял свое членство правилами игры, необходимыми издержками при получении достойного образования, доказывал, что разумный компромисс между совестью и кратким курсом вкп(б) вполне достижим — он, в конце концом не один такой. С последней банальностью я даже не спорил — избитые истины окружают нас повсюду, висят заманчивыми аппетитными гроздьями не только для того, чтобы на них бесполезно облизывались. Честно говоря, мне не приходило в голову его переубеждать — не отрицая направления пути, я высказывал разумные сомнения в правильности выбора посоха в дорогу.

Мишкино единоборство с престижным ВУЗом закончилось викторией, получив нокдаун в первом раунде, он сумел оправиться и вырвал-таки победу со второго захода с незначительным перевесом по очкам. Да и как ему могли отказать — выходец из простой рабочей семьи, коммунист, отдавший воинский долг отчизне, с такой характеристикой из части, что хоть сейчас в космос запускай — тут у любого рука дрогнет.

На втором году учебы он взошел еще на одну ступеньку вверх — его избрали секретарем партийной организации всего курса, а на третьем он получил первый легкий тычок в зубы — Мишке ненавязчиво показали его место — в то время, как беспартийные лоботрясы из элитных семей поехали на стажировку по капиталистическим Европам, беспородного выскочку, успевающего на отлично, запихнули в братскую Болгарию. Лучик досады пробежал по челу Мишки, но не омрачил общего настроя доплюнуть до звезды — он в дополнение к английскому и французскому взялся за изучение арабского. Я его невольно зауважал, потому что однажды присутствовал в комнате, где Мишка разучивал стихотворение на странном языке, отдаленно напоминавшем завывания человека, у которого кусок в горле застрял — через десять минут мне захотелось выброситься в окно и разбиться обязательно насмерть.

После окончания института мой друг по распределению попал во ВнешТорг — солидную организацию, в окнах ее высоких кабинетов, за частоколом государственной границы, просматривались неоновые огни городов мира, но Мишку, образно говоря, посадили в партер на откидной стул — он отвечал за поставки то ли соли, то ли спичек в одну из провинций горного Афганистана.

Получив удар под дых, он не унывал, но немного пригорюнился, гримаса досады впервые исказила его лицо.

Прошло три года, Кривулин каждый день отправлялся на работу в дорогом костюме, сидел как привязанный за столом с девяти до шести, получая копейки даже по скромным советским меркам, и не видел никакой перспективы в жизни. Мишка перестал ходить на ежегодные встречи выпускников, ему стало невыносимо наблюдать их загорелые довольные лица, слушать рассказы о том, кто что привез, кто где побывал и на фоне каких красот запечатлелся на память.