Читаем Предел тщетности полностью

Неприятно, когда тебя походя считают обычным болваном, куклой, которой вертят все кому ни лень. Выдвинутая Варфаламеем гипотеза страдала изъянами, прямо скажем — шаткая конструкция, но в нее превосходно укладывались и роковая любовь, и порок, и холодная веселость пославшего меня на три буквы рыжего друга, если бы не одно маленькое противоречие — Макар тоже оказался пострадавшим, дав Мишке денег взаймы и не получив их обратно при весьма схожих хамских обстоятельствах. И суммы совпадают до неприличия. Получается странноватая череда мщений, а Мишка явно не тянул на мизантропа.

— Пить, — низким голосом прохрипел очнувшийся Шарик. Мы обернулись. Привязанный пленник смотрел на нас одним измученным глазом, олицетворяя собой весь ужас мира.

Другой глаз грифа был прикрыт подрагивающим веком, мелкие движения которого напоминали морзянку, будто в довесок к словах Шарик посылал нам чрезвычайное сообщение с просьбой о немедленной помощи. Сотрапезники даже не двинулись с места, а открыли широкую дискуссию — каким напитком опохмелять измученную птицу?

Черт отдавал предпочтение коньяку, полагая, что болезнь и лекарство лучше брать из одного флакона, крыса склонялась к вину, как к более легкому напитку, опасаясь, что коньяк может может вывернуть желудок грифа наизнанку.

— А убирать письменный стол дядя Петя будет? — орала на черта Дунька.

— Тетя Евдокия, — веселился Варфаламей.

Я не стал ждать окончания представленья, плеснул минеральной воды, подошел к лампе и надел стопку снизу на клюв грифа. Шарик прикрыл мутные глаза, веки скользнули вниз, он с шумом втянул в себя жидкость. Я подождал полминутки и снова проделал ту же операцию. Наконец гриф громко выдохул, открыл глаза и они приобрели осмысленное выражение. Я наклонился к грифу, приблизил губы плотную к его голове и тихо спросил.

— Какой сегодня день?

— Пасмурный, — с трудом разлепил клюв Шарик.

— За что ты невзлюбил лейтенанта Моро?

Шарик тряхнул башкой, что-то звякнуло внутри, мне почудился еле узнаваемый звук трамвайного компостера. Гриф зашептал мне доверительно голосом обиженного ребенка.

— У него канарейка в клетке жила. Красивая, цвета нарцисса, свистела — Карузо заслушался бы. Я дверцу клетки отомкну, открою окно настежь, чтобы выпустить певицу на волю, а она по комнате полетает, разомнет крылышки, по подоконнику поскачет и шасть обратно в неволю к кормушке.

— А лейтенант-то тут причем?

— Так он же ее к несвободе приучил. — голос грифа окреп и в нем зазвучали привычные нотки, — А я поборник либерализма до мозга костей, за что и страдал всегда немилосердно. Коньячку плесни, Никитин, будь человеком.

Последнюю фразу услышали споршики за столом. Раздался победник клич Варфаламея, досадное ворчание крысы и парочка вынырнула у меня из под локтя с полным фужером.

— Пей, дорогой, — оскалился черт, — Дуня, занюхать принеси чего не то.

— Обойдется. Перьями зажует, — обида на грифа за кляузу двухвековой давности еще клокотала в Дуньке.

Зазвонил домашний телефон на прикроватной тумбочке. Я даже вздрогнул от неожиданности. Черт посмотрел на заливающийся аппарат и растянул лиловые губы в нехорошей усмешке.

— Я бы не советовал тебе брать трубку.

— Почему это?

— Бессонов звонит, хочет на допрос пригласить.

— Ну и что? Рано или поздно все равно идти придется.

— Ты торопишься? Подожди одиннадцать дней. А потом уже и не придется — надобность тебя вызывать отпадет сама собой по очевидной всем причине.

— Так хоть перед смертью повеселюсь, — буркнул я нетерпеливо, собираясь ответить на звонок, — Да и любопытство берет, вдруг узнаю что-то о Мишкиной смерти.

Телофон умолк, на том конце трубки видимо решили подождать, пока мы не договорим.

— А ну как Бессонов после допроса заарестует тебя на пару месяцев и просидишь ты до самой смерти в кутузке, — крыса достала из кармашка юбки платок, готовая удариться в переживания.

— Пожизненно получается, — подал голос похмелившийся либерал Шарик, все еще не освобожденный от пут скотча.

— А вы тогда на что? — я как можно наивнее посмотрел на собутыльников.

— Резонно, крыть попросту нечем, — Варфаламей развел руками.

— Сам погибай, а товарища выручай, — как пионер, отчеканила крыса, — Хотя, — тут ее глазки игриво блеснули в мою сторону, — крыть у Никитина есть чем, а уж кого, далеко ходить не надо.

Телефон зазвонил снова, я выждал четыре гудка и взял трубку. Звонил действительно следователь. Бессонов, как и обещал, предложил мне придти пообщаться, но позвал не в ресторан, а к себе в кабинет к 11 часам утра на следующий день. От следователя, как от судьбы не уйдешь, я даже не спросил про повестку, но Бессонов сам о ней напомнил, сказав, что оставит ее у дежурного. Я записал адрес, на том и расстались.

— Надо выработать план действий, — тут же взяла с места в карьер Дунька, — составим каверзные вопросы, включим лампу, направим Никитину в лицо, будем допрашивать по очереди, ругаться, пить, есть в его присутствии, а ему не дадим. В кино видела как-то, пробирает до самых печенок. Я рыдала, глядя на экран.