Читаем Предел тщетности полностью

— Правильно мыслишь, — охотно согласился Сапог, нисколько не смутившись моего упрека, — Трубка Сталина, Улыбка Джоконды, Очки Пелевина, Ножик Довлатова, Мизинец Будды — все из одной оперы, где в буфете торгуют прокисшим пивом. Ну и что? Любое искусство — пощечина общественному вкусу, но состояние общества и его вкусовые рецепторы таковы, что оно заслуживает разве что пинка под зад. Старик, ты целыми днями торчишь в Интернете — мне Танюха сказала — неужели до сих пор не понял, что никого не интересует качество, так называемого контента, считают только количество заходов на страницу. Желание примазаться, выехать на чужой славе старо как мир, но ведь работает. Хитрый прожженный льстец проигрывает неискушенному подхалиму по одной причине — неприкрытая лесть быстрее доходит до сердца. Человеков нет, на земле живут собаки Павлова — лампочка зажглась, слюна потекла.

— Получается, прямо как у Бродского — остались только иллюзия и дорога, — решил я хитро польстить Петьке, поддакивая.

Однако Сапог никак не отреагировал или сделал вид, оставаясь невозмутимым, продолжил менторским тоном.

— Не увлекайся ссылками на великих. Любой крупный поэт или писатель оставил нам в наследство столько взаимоисключающих суждений, что цитатами из классиков можно спорить стадионом на стадион. Ты лучше Старик переформатируй чужую мысль и выдай за собственную, перелицовывать ворованное — пользительная забава для ума.

— Звучит несколько цинично, тебе не кажется?

— Старик, я ведь книжек больше не пишу, а торгую литературой оптом и в розницу. Хотя, знаешь, — в Петькином голосе послышались ностальгические ноты, — пока ты бухал, я купил квартиру в новом доме, познакомился с соседкой и думаю, как ей представиться? Сказался писателем, и книжку ей при следующей встрече подарил с дарственной надписью. Кстати, еле откопал в залежах макулатуры. Так она теперь, каждый раз меня увидев, светится от счастья, будто я пуд золота. Сосед писатель — звучит гордо, не то что заурядный барыга купи-продай.

— Может ты ее очаровал как самец и писательство твое совершенно не причем.

— Не угадал, старичок, она уже не в том возрасте, чтобы мужиками прельщаться. Просто лучи чужой славы, пусть и такой никчемной, как моя, согрели ее мимоходом. Я вырос в ее глазах, но и она подросла вместе со мной. Это тебе в подтверждение, что на очках Пелевина можно заработать нехилые очки, пардон за тавтологию, — он замолчал неожиданно и добавил.

— А впрочем, все это гнилой базар, Старик.

От такого перехода в конце я даже опешил, посмотрел на Петруччо, на его довольную рожу и понял, что последние десять минут он откровенно валял ваньку, проверяя меня на вшивость. А я в очередной раз купился, повелся на провокацию, заглотив в качестве наживки ржавую блесну умных сентенций, высказанных с проникновенным доверием в голосе.

— Сволочь ты Сапог, как был засранцем, так и остался.

Петруччо, не только загрохотал пустым ведром, как у морга, но и заухал огромным филином, похлопывая себя по животу от удовольствия. Стая голубей у входа испуганно взметнулась в воздух. Странно, вроде на кладбищах раньше только вороны столовались.

— Кстати о засранцах, — Петька никак не мог унять смех, говорил, будто сплевывал, слова слетали с его губ шелухой от семечек, — хочешь узнать, кто со мной тогда насрал на стол географичке?

Раньше мы часто пытали Сапога на предмет сообщника по безобразию, но он молчал, как гранитный утес, в зародыше пресекая любые расспросы. Любителей биться головой о стену среди нас не было, поэтому попытки докопаться до истины становились единичными, не чаще раза в год, подогретые парами алкоголя. Само упоминание о случившемся обычно артикулировалось настолько иносказательно, что иные пришлые товарищи в компании даже не понимали за столь туманными намеками, о чем идет речь.

Сегодня Сапожников решил собственноручно приоткрыть завесу тайны, значит, именно нынешний день имел прямое отношение к давнему происшествию. Я оглянулся на кладбищенские ворота, посмотрел на приближающуюся Татьяну — она ходила договориться насчет священника — пазл в голове у меня моментально сложился — ну конечно же, это был Мишка, иначе зачем играть в молчанку столько лет. Да уж, решаешь задачку, ломаешь голову, а достаточно заглянуть в конец учебника, так сразу ответ становится настолькоочевидным, словно все время вертелся на языке — Мишка, а кто ж еще?

— Неужели Танька? — спросил я, вложив в интонацию всю наивную простоту, на которую был способен.

Сапог взглянул на меня, как на законченного дебила, но его разочарованное изумление длилось не больше пары секунд. Он снова захохотал и погрозил мне пальцем.

— Уел. Один — один. Счет ничейный.

* * *