А внутри меня, доктор Роуз, была пустота. Ни голода, ни жажды, ни жара, ни томления. Во мне не пульсировала кровь, пробуждая желание, не набухали вены, поднимая мой член.

Я схватил Либби за руки. Мне не нужно было искать оправданий или говорить что-либо. Пусть она американка — порой излишне шумная, несколько вульгарная, чересчур фамильярная, дружелюбная и прямолинейная, — но она не дура.

Она отпрянула от меня и соскользнула на свое сиденье.

«Это из-за меня, да? Я для тебя слишком толстая».

«Не будь идиоткой».

«Не называй меня идиоткой».

«Тогда не веди себя по-идиотски».

Она отвернулась к окну. Стекло запотело. Сквозь пленку конденсата пробивался свет уличного фонаря и падал неярким сиянием на ее щеку, округлую, зарумянившуюся, как поспевающий на солнце персик. Заговорить меня заставило отчаяние, охватившее меня при мысли о ней, о себе, о нас двоих: «Ты в порядке, Либби. На сто процентов. Ты совершенство. Дело не в тебе».

«Тогда в чем? В Роке? Это из-за Рока. Из-за того, что я замужем за ним. Из-за того, что ты знаешь, что он со мной… делает. Ты догадался, да?»

Я не знал, о чем она говорит, да и не хотел знать. Я сказал: «Либби, если ты до сих пор не поняла, что у меня серьезная проблема, очень серьезная проблема…»

Но она вдруг выскочила из машины. Она распахнула дверцу, а потом с размаху захлопнула ее, чего обычно никогда не делает. Она крикнула: «Да нет у тебя никакой проблемы, Гидеон! Слышишь? Нет ни одной траханой проблемы!»

Я тоже вышел, и мы встали друг против друга, разделенные капотом машины. Я сказал: «Ты сама знаешь, что говоришь неправду».

«Я знаю то, что видят мои глаза. А мои глаза видят тебя».

«Ты же слышала, как я пробовал играть. Ты была в своей квартире и все слышала».

«Скрипка? Так в этом все дело, Гид? В этой проклятой членососной скрипке? — Она стукнула кулаком по капоту с такой силой, что я испугался, и закричала со слезами на глазах: — Ты — не скрипка. Игра на скрипке — это то, чем ты занимаешься. Это не то, что ты есть».

«А если я не могу больше играть? Что тогда?»

«Тогда ты продолжаешь жить, понятно? Ты, черт возьми, начинаешь жить. Как тебе такая глубокая идея?»

«Ты не понимаешь».

«Я все отлично понимаю. Я понимаю, что ты превратил себя в эдакого Человека-скрипку. Ты столько лет водил смычком по струнам, что забыл, кто ты такой. Зачем ты это делаешь? Что ты хочешь этим доказать? Или папочка будет тебя сильнее любить, если ты будешь играть, пока пальцы до крови не сотрешь? Или что? — Она отвернулась от машины и от меня. — Да какое мне вообще дело?»

Она зашагала к дому, я пошел вслед за ней и только тут заметил, что входная дверь открыта и на крыльце кто-то стоит. Вероятно, этот человек — мой отец — стоял там с тех пор, как Либби припарковалась на площади. Она увидела его в тот же момент, что и я, и впервые я поймал на ее лице выражение, говорящее, что ее неприязнь к моему отцу столь же сильна, сколь его неприязнь к ней, если не сильнее.

«Так может, пора оставить моего сына в покое?» — спросил папа. Его слова прозвучали вполне любезно, но в глазах его блестела сталь.

Гидеон

20 октября, 22.00

Папа сказал: «Милая девушка, ничего не скажешь. Она всегда орет, как торговка на рыночной площади, или сегодняшний концерт — это нечто особенное?»

«Она огорчилась».

«Ну, это было понятно всем. Как понятно было и ее отношение к твоей работе. Кстати, рекомендую тебе задуматься над этим, если ты и дальше намерен общаться со своей американкой».

Обсуждать с ним Либби мне не хотелось. Свое мнение о ней он выразил с самого начала. Не имело смысла тратить силы на то, чтобы переубедить его.

Мы с ним сидели на кухне, куда прошли после того, как расстались с Либби. Она рявкнула моему отцу: «Ричард, держись от меня подальше!» — стукнула калиткой и протопала по ступеням крыльца к себе в квартиру, откуда тут же послышалась поп-музыка. Ее громкость свидетельствовала о крайне расстроенных чувствах Либби.

«Мы ездили на встречу с Бертрамом Крессуэлл-Уайтом, — сказал я папе. — Ты его помнишь?»

«Я заглянул в твой сад, пока ждал тебя, — ответил он, качнув головой в сторону заднего двора. — Сорняки совсем задавили посадки, Гидеон. Если ты не займешься ими, они задушат то немногое, что еще выжило. Послушай, найми филиппинца какого-нибудь, если самому не хочется возиться в земле. Что скажешь?»

Музыка в квартире Либби взревела еще громче. Это она распахнула свое окно. Из подвала неслись обрывки фраз: «Как мог твой парень… он любит тебя… не спеши, детка…»

Я сказал: «Папа, я спросил тебя…»

«Да, чуть не забыл: я принес тебе две камелии». Он прошел к окну, выходящему в сад.

«…дай ему знать… он играет…»

На улице уже стемнело, так что в окне нечего было рассматривать, если не считать наших с отцом отражений на стекле. Его лицо отразилось четко; мое дрожало как привидение, будто под воздействием то ли атмосферы, то ли моей неспособности настоять на своем.

«Я посадил их по обеим сторонам крыльца, — продолжал папа. — Это не совсем то, что я имел в виду, но все лучше, чем ничего».

«Папа, я спрашивал тебя…»