Нет, мы сейчас сядем и поедем, поцелуемся, скажу, что забираю ее навсегда, а потом добавлю: а можешь у папы стащить для меня кое-что? Что? Кадило и требник. Что? Что непонятного: кадило и требник. Зачем? Ясно зачем. Ты что, собираешься сам того колдуна отпевать? Конечно. Так ты не можешь. Хорошо, не могу, но подумай: они могут и не делают, а я не могу и сделаю – на ком больше греха? Она спросит, совсем ли я псих, отвечу, что да, совсем. Просто наблюдаю за происходящим и поражаюсь. В каждом доме живет праздник, а Тихон был старообрядцем-беспоповцем, поэтому нельзя отпевать, а то, что он меня просил сто раз о том, чтобы отпели, – это случайно, он что-то попутал, наверное. Ну ладно, зарыли и зарыли. Нет, конечно, никакая она не оторва, она скромная и чувственная.

Мне показалось, что если я сейчас не уйду, то испорчу ей жизнь. И неважно, как это произойдет, есть момент сейчас: я могу уйти, и у нее будет все хорошо, а могу остаться и втянуть ее в какую-то жуть. В какую? Не знаю. Дело ведь не в чувствах. Здесь что-то другое, как в той телепередаче про наше село. Наши деревни сомкнулись кольцом вокруг чудесного озера, а в сердце всего этого созвездия находится село. И в данную минуту мне надо повернуться и пойти, тогда у нее по жизни все сложится не сказать что излишне благополучно, но нормально.

Во вторник проснулся и подумал, что оглох, – звуки пропали. Осталось только невнятное журчание – то ли за окном, то ли в половицах. Взял старую железную кружку, накалил гвоздь, пробил дырки, протянул цепочку – чем не кадило. Есть ароматные травы, их смешиваешь со смолой, комкаешь и поджигаешь: они тлеют, дымятся, получается приятное благоухание.

Все это напомнило еще одну сцену из фильма «Брат». Как он собирает огнестрел, потеет, старается. Так и я поутру собираю кадило.

«В развалинах храма до сих пор слышно ангельское пение, службы не останавливались ни на минуту. А кладбище полно тайн. Ходят слухи, что где-то на нем зарыт клад, что купец перед смертью попросил не раздавать добро невесть кому, а оставить ему».

Ну и хорошо. Ангелы подпоют. Представлю даже, что Света стоит рядом, тоже подпевает. Даже неважно, так ли это.

Кладбище стояло сырым и тихим, как дом Тихона. Будто он перебрался из дома в дом. Перешагнул через высокую траву, оградки, зажег смолу в кружке, открыл молитвослов. Не меньше часа. Хорошо. У меня слезы – от дыма, от пахучей травы, ну и немного от печали. Начал с псалмов. И дальше, и дальше. Ангелы подхватили. Пусть покоится дед, никому он ничего плохого не делал, жил как мог. Упокоится ли со святыми – кто знает, но попросить-то можно. Что могу, то делаю, как могу, так и благодарю. Не надо приходить ко мне на девятый день, и без того порой жутко. Но ничего, если придешь, так придешь, спокойно поговорим, как раньше. А я сделал как обещал, даже с ангельским хором.

Люди на овальных фотографиях глазели и удивлялись. Переговаривались, наверное: мол, у них-то не было ангельского хора, а тут есть – видно, кого-то высокопоставленного отпевают. Как когда военных хоронят, приходят солдаты и пуляют в воздух по невидимым птицам. А здесь даже лучше. Всё, больше часа. Пусть покоится Тихон Сергеевич.

Под вечер сидел и смотрел телевизор, местный канал. Даже не заметил, как она зашла. Тихими шажками, предвкушением, быстрым взглядом. Ты тут? Да… Хорошо. Думаете, Света? Не, Мирониха. Принесла узелок с гостинцем, рассказала, что у нее болит голова, нет ли у меня травки заварить. Есть, ароматная, можно и в чай, и в смолу – просто нюхать. Ага. И икона теперь у тебя? Да, у меня. Ага. Пусть покоится Тихон. Пусть. Если чего надо, ты скажи. А что мне надо? Ну, молоко, творог, сыр свой, домашний, не покупной. Хорошо, скажу, если захочу чего.

Рыба

Сергей Петрович, администратор по должности и пониманию вещей, жил со своей женой, Софьей Григорьевной, в маленьком городке на юге России. Рядом текла речка, не замерзавшая даже в крепкие морозы. В центре же стоял памятник (понятно кому), а рядом с ним дом с конторами, в одной из которых днями заседал Сергей Петрович. Дети Сергея Петровича давно выросли, обзавелись своими семьями, переехали в большие города. Навещали родителей они редко, скорее по нужде, чем по тоске. Так складывалось бытие: спокойное и должное.

Сергей Петрович вздрогнул от звонка в дверь. Огляделся, недовольно встал.

– Кто там еще, – сквозь сон пробормотала Софья Григорьевна.

– Спи. Сейчас погляжу.

Сергей Петрович подошел к двери.

– Кто? – резко спросил он.

– Это я, Семен. Откройте. Если не спите, конечно.

– Как мы спать можем, в шесть утра-то…

Семен зашел. Был он, как обычно, в длинном черном плаще и старой шляпе, строгий на вид. К Семену Сергей Петрович испытывал особое уважение, даже что-то дружеское и, зная его ранимость, старался по возможности всегда поддержать, ни в коем случае не задеть грубым словом.

– Заходи. – Сергей Петрович указал рукой на кухню, прикрыл дверь в комнату, чтобы не мешать жене, поставил чай. – Что стряслось-то, Семен?

– Не поверите. – Семен присел, даже не сняв верхней одежды.