Читаем Правы все полностью

Полагая, что подсказала мне первую строчку для воинственной поэмы, от которой потолок часа четыре будет ходить ходуном. На самом деле, хотя ей это неизвестно, она нашла кратчайшее решение задачки, потому что я отвечаю спокойно, искренне, как не говорил с ней с тех пор, когда мы были женихом и невестой:

– Согласен.

Я гляжу на Марию. Она замерла, окаменела. Так бывает, когда падаешь в грязь: летишь, не понимая, куда летишь, и долю секунды не знаешь, куда и как упадешь. Паника.

Но, видимо, Мария упала, но не ушиблась: она подхватывает нить разговора и дает задний ход, заявляя с пафосом:

– А о дочери ты подумал?

– Конечно, подумал, но она уже взрослая, поймет. Ей пора жить собственной жизнью. Настоящая жизнь часто начинается с большого горя.

Я умудрился выдать столько здравых мыслей, что Мария пялится на меня удивленно, как кальмар, наклонив голову на пятнадцать градусов. Она в изумлении от услышанного, глаза ее распахиваются, будто она внезапно увидела Сикстинскую капеллу.

Мария хлопает ресницами, издавая странные звуки.

Раскрывает рот. Только сейчас, благодаря изменчивости человеческого тела, я готов признать, что у нее очень красивый рот. Давно эта мысль не посещала меня.

Обезоруженная и обессиленная, Мария встает с дивана. Я приближаюсь и обнимаю ее с нежностью и заботливостью, которых за собой не знал. Потом говорю:

– Сейчас я соберу чемодан и уйду.

В мгновение, когда я с ней расстаюсь, она неожиданно обретает мужчину, о котором всегда мечтала. Ласкового. Понимающего. Спокойного.

А еще надежного.

Мир рушится. И она это понимает. Она отправилась бы за мной на край света. Как раз туда я и собираюсь. Но без нее. Слишком часто наши жизни не пересекаются, и из-за этого мы страдаем, как дети в Центральной Африке, у которых нет ни еды, ни воды. Вот и все. Но если проблему Африки, проявив добрую волю, все же можно решить, в нашем случае уже ничего не поделать. Так-то.

Наши страдания гуманитарной помощью не заглушить.

У Марии дрожат коленки, губы превращаются в тонкие белесые полоски, зрачки закатываются, она без чувств падает на ковер. Ей нужно было взять рекламную паузу. Вот она, сама того не желая, и взяла. Тело пересилило мозг. Она рухнула на пол, не стукнувшись головой. Это хорошо, потому что я могу складывать чемодан, а не вызывать неотложку и испытывать чувство вины. Но я не рад. Я холоден. Сам того не желая, я поступаю с ней дурно. Просто потому, что я мужчина. Как поступают остальные мужчины.

В спальне я, словно Тарзан на пенсии, шарю по самым высоким полкам. Все так просто и ясно, как будто я сам выдумал этот мир. Костюмчик сшит на меня. Поэтому я швыряю вниз только летние рубашки и мягкие льняные штаны. Складываю небольшую сумку, с кухни доносятся душераздирающие, горестные стоны. Мария пришла в себя и решила, что кухня станет местом ее упокоения.

Хватаю фотографию дочки, снятую, когда ей было два годика, и застегиваю молнию сумки. Прохожу через коридор, словно сквозь горячую вату. Я готов попрощаться просто, без лишних слов. Я стал другим.

– Я поступлю как порядочный человек. Оставлю тебе все – дом, машину, все, возьму только несколько миллионов на первое время. Вы больше обо мне не услышите, но не беспокойтесь: считайте, что я жив и у меня все в порядке. Вы получите весточку, только когда я умру. Но не волнуйтесь, я сам позабочусь о похоронах. А теперь хватит плакать, Мария. Ты плачешь, потому что считаешь, что на земле можно прожить одну жизнь. А это не так. Можно прожить три и даже четыре жизни. Запомни мои слова. Потому что отныне это единственная ценная мысль, с которой будет легче жить и тебе, и мне.

Мария меня не слышит. Пока что ей хочется плакать. Но она не раз вспомнит эти слова, сказанные от самого сердца.

И они ее утешат.

Я поворачиваюсь и ухожу, больше ничего не сказав, не взглянув на дом, на город, не попрощавшись с Самантой, с маэстро Миммо Репетто, ни с кем. Не надо вдыхать эти запахи, не то повеет ностальгией, которая свяжет по рукам и ногам. Еще одно незначительное усилие – и я расстанусь с этим загнивающим мирком. И с человеком, которым я был еще полчаса назад.

Пока я ехал на такси в аэропорт, этот человек попытался меня остановить. В очередной раз чувствую: водитель разглядывает меня в зеркало заднего вида и умирает от любопытства. Потом набирается смелости, преодолевает неловкость – все-таки он давно не ребенок – и спрашивает:

– Это вы? Вы же певец?

Мы катим по окружной: за окном мелькает незнакомый город, в котором я живу с рождения. Я не поворачиваюсь к водителю. Не шевелюсь, глаза впиваются в лес антенн, обезобразивший чудесные крыши, а потом я отвечаю устало и глухо:

– Нет, вы обознались.

Он не верит. Но он не первый день живет на свете и понимает: мне не нужно лишних проблем. Он опять смотрит вперед, но проезд по платной дороге оплачивает сам.

А потом мне приходит в голову простая мысль: он навсегда останется здесь, а я навсегда уеду. Новая жизнь уже не кажется такой новой. Но это ощущение быстро проходит. Перед всяким путешествием бывает страшновато. Что уж говорить о путешествии в один конец.