Читаем Право на смерть полностью

Достав пакеты из кармана вместе с атомной зажигалкой, Александр с каким-то упоением стал мять и поджигать их один за другим. А затем некоторое время неподвижно наблюдал, как в небольшом костре корчилась бумага, плавились и лопались носители, как улетали в небо искры, унося с собой слова и мысли, и, наконец, как умирал огонь. Когда костерок затух, Александр бросил последний взгляд на ромашку, потом на горизонт, где из-за сизо-розовых туч был виден край бордового солнца, и вернулся к машине:

— В институт.

Дверь закрылась за ним, машина поднялась над пустынной дорогой и помчалась к мегаполису.

Обычный ежедневный обход начался с производственных лабораторий. Шеф, как всегда улыбающийся и окруженный прихлебателями, быстро, несмотря на полноту, шел по коридору. За мертвой улыбкой-маской, надетой для работы, скрывалась сейчас досада. Досада на всех, кто сейчас суетился вокруг него, стараясь поймать его взгляд или одобрительный кивок; досада на свою беспомощность сделать хоть что-то из того, что он считал нужным; досада на свою жену, которая утром потребовала вояж в ювелирный магазин за новыми игрушками; досада на свою усталость. Сегодня вечером он должен быть на заседании у Президента и отчитываться о работе НИИ, но, хотя все об этом знают, никто не мог сегодня ему показать ничего путного. Чертежи заняты в сборке, отчеты не дописаны, новые конструкционные узлы еще не испытаны, не отлажены или не запрограммированы вообще. Но он шеф, и отдуваться придется ему. Он идет сейчас по коридору — быстрый, властный, влиятельный, ловя на себе услужливые взгляды подчиненных, а вечером будет стоять под градом упреков и вопросов, как мальчишка, которого ругают за сломанный велосипед. Он ненавидел всех за невозможность вырваться из этого круга и давно уже мечтал о пенсии, о том счастливом моменте, когда он, наконец, рванет душащий его хуже веревки галстук, соберет свои клюшки для гольфа и отправится на свою виллу в модном квартале с настоящими газонами и зелеными изгородями. Он ненавидел всех, и ему хотелось сделать им больно.

Вот и Берг, его последняя надежда на хоть какой-то вечерний отчет. Берг что-то говорил о новой модели, к сборке которой только что приступили, говорил о ее качестве, удобности для серийного производства.

— Профессор, вы кое-что забыли упомянуть, — вдруг раздался голос из глубины лаборатории.

Все обернулись, а шеф вопросительно посмотрел на Берга. Тот поправил зачем-то очки и устремил взгляд на говорившего.

Александр, а это был он, стоял, скрестив руки на груди, в стороне от остальных. Полумрак лаборатории (шеф не любил яркого света) скрывал его фигуру почти полностью.

— Вы забыли кое-что, профессор, — повторил он, выходя на свет. — Позвольте, я дополню?

Многие из присутствующих удивились разительной перемене, происшедшей с ним со вчерашнего дня. Александр был очень бледен, почти до синевы. В глазах его играл зловещий огонек. С первого взгляда он казался очень больным.

Шеф, внутренне съежившись от нехороших предчувствий, но все еще немного надеясь, что, может быть, хотя бы Александр представит ну хоть что-то стоящее внимания, обратил на него свою улыбку-маску. Их взгляды встретились.

Еще час назад, ожидая вот этой вот секунды, Александр чувствовал, как бешено колотится его сердце. Он не сказал ничего даже Бергу, да и сам боялся, что ошибается. Но увидев вечно-резиновую улыбку шефа, Красавин обрел уверенность.

— Андрей Лукич хорошо описал все достоинства проекта, — произнес он. — Но забыл упомянуть о недостатках.

Лицо шефа посерьезнело. Красавин поймал на себе удивленно-равнодушный взгляд Леночки и насмешливый — Батырова.

— А между тем недостатки столь существенны, что о них нельзя не упомянуть, — продолжил Александр. — Если начнется серийное производство этой модели, два миллиона человек окажутся на улице. Не кажется ли вам, господа, что в трущобах и так уже слишком много нищих без работы, без куска хлеба и часто — без крыши над головой? Вы хотите, чтобы эта масса увеличилась и пошла крушить все вокруг? Или вы планируете их уничтожить? Но ведь человечество и так на грани вымирания. Вы позволите истреблять вам подобных?

— Александр, — Берг предостерегающе поправил очки. Он с ужасом смотрел на это самоубийство — ни больше, ни меньше — и не мог ничего сделать.

— Да нет уж, Андрей Лукич, пусть продолжает, — усмехнулся Батыров.

— А уж тебе-то, как начальнику Особого отдела, бояться действительно нечего, — Александра уже ничто не могло остановить. — В тебе ничто не дрогнет, даже если ты останешься единственным человеком на планете. Тебя ничто не коснется. Сейчас ты проектируешь машины, способные заменить всех нас, вместе взятых. И когда ты закончишь, будешь шефом НИИ. Но ведь и тебя когда-нибудь заменят твои же детища.

Лицо Батырова перекосилось. Сжатые в презрительной усмешке губы задрожали и искривились в подобие недоуменной улыбки. Глаза впились в Александра. Ноздри раздулись в ярости.