– Вот что я имею в виду: если я поеду с вами, то долго не протяну. Если отправлюсь в горы, то тоже долго не протяну. Представьте себе такого старика, как я, на больничной койке и все эти страдания… вот чем всё закончится, если я поеду с вами. Больница с трубками, приборами и врачами, желающими продлить мне жизнь. Притом напрасно, потому что я всё равно умру. Я так долго жил, ребята. Так дайте же мне теперь самому…

– Я просто не понимаю почему! – воскликнула Линда. – Если можно остаться с бабушкой и мамой. И Тваном. И со мной.

– Я такой, какой есть, – сказал прадедушка Кас. – Ничего не поделаешь. Когда-то давно я был неважный семьянин, скажем прямо. У меня было шило в заднице. Я редко бывал дома. То на треску ходил, то на сельдь. Работал где только можно. Путешествовал. Задерживался в чужих краях. Но деньги никогда не пропивал – отправлял их мамушке.

– Какой мамушке? – спросил я.

– Покойной мамушке, – сказал прадедушка Кас. – Вашей прабабушке. Но тогда уже началась заварушка с Ингой Уннур Финнсдоттир.

– А это еще кто? – спросила Линда.

– Долгая история, – ответил прадедушка Кас.

Я захлопнул книгу.

<p>7</p>

– В первый раз я приехал сюда в самый разгар лова, – начал свой рассказ прадедушка Кас. – На набережной, где хлопотали девушки-селедочницы, стояли в ряд длинные деревянные ящики. Молодые рыбаки вроде меня привозили сельдь с моря. Мы следили за тем, чтобы рыба в деревянных ящиках не иссякала. Без нас селедочницам нечего было бы потрошить и солить. Поэтому они нас ждали. Селедочницы вынимали селедку одну за другой из такого вот длинного ящика. Может, это и не очень интересно, но зато важно, если хотите понять, что произошло дальше.

Прадедушка Кас вытер рукавом левый глаз.

– Самую красивую девушку-селедочницу – и тут мы подбираемся к сути рассказа – звали Инга Уннур Финнсдоттир. Удивительно, что я до сих пор помню ее имя, ведь дело было сто лет назад. Сначала за Ингой Уннур ухлестывал один парень, потом два, потом три, и в конце концов все мы поголовно в нее влюбились. Но мы редко подолгу задерживались на берегу, чтобы завести с ней роман. Были другие девушки, которые…

Прадедушка Кас не закончил фразу.

– Неважно. Вам вообще сколько лет? Как бы то ни было, Инга Уннур просто так к себе не подпускала. Однажды мы с тринадцатью другими рыбаками вышли в море и искали рыбу дольше обычного.

– Значит, вас там было четырнадцать? – Линда пересчитала койки в кубрике. – Но тут столько не поместится.

– Капитан и штурман спали под рулевой рубкой, а остальные здесь. – Прадедушка Кас постучал по деревянной лежанке. – Если вообще доводилось спать, ведь мы были на работе, верно?

– А одеяла вам выдавали? – спросила Линда.

– По-моему, да, – ответил прадедушка Кас. – Но это не относится к тому, что произошло между мной и Лейфуром.

– Тихо, – сказал я Линде. Я знал, что она хочет спросить, кто такой Лейфур. Но если она продолжит перебивать прадедушку, то мы вообще не доберемся до конца истории.

– Лейфур сказал, что по возвращении домой собирается целоваться с Ингой Уннур.

Мы с Линдой переглянулись. Линда с трудом сдерживала смех.

– Он утверждал, что она называла его любимым и желанным. Лейфур был мошенником и мерзавцем. Немудрено, что я не забыл его имя, но это уже другая история. Короче, я разозлился и велел Лейфуру держаться подальше от Инги Уннур. А он продолжал вешать нам лапшу на уши, что она в него якобы без памяти втюрилась. Лейфур был неотесанный болван. А Инга Уннур – красавица и умница. Даже когда была в резиновом фартуке, забрызганном селедочными потрохами, в перчатках, с завязанными тряпкой волосами. Удивительная была девушка. Иной раз, когда она чистила селедку, а я случайно проходил мимо, наши взгляды украдкой встречались. В ту пору я был о-го-го каким парнем, а Инга Уннур прекрасно знала, чего хотела.

Но в тот день мы были в море, и Лейфур пудрил нам мозги. В какой-то момент затрещал звонок. Сельдь! За работу! Ведь мы были на борту исключительно ради рыбы. Мы окружили сельдь неводом и вычерпали ее сачком. Потом еще раз. И еще. Судно всё глубже погружалось в воду – в конце концов трюм и палуба оказались завалены сельдью под завязку. А нам еще нужно было возвращаться в гавань.

Лейфур ступил на палубу и выкрикнул имя Инги Уннур.

Тогда я схватил первую попавшуюся селедку, поднес ее к губам и чмокнул.

– Смотри! – сказал я Лейфуру. – Я целую селедку, но фактически я целую Ингу Уннур.

Все вокруг рассмеялись.

– Черт побери! – крикнул я по-исландски, так как уже немного умел ругаться на местном языке. – Вот эту самую селедку скоро поцелует Инга Уннур. Я ей ничего не скажу, она сама ее поцелует, и все поймут, что это значит.

Лейфур приблизился ко мне вплотную. Кем это я себя возомнил? Ничего глупее ему слышать не доводилось.

А мне, честно говоря, не доводилось выдумывать ничего глупее. Нет, вы только представьте: ну как можно верить в то, что из всего улова, которым наш сейнер был набит до отказа, именно моя селедка попадет к Инге Уннур и ей вдруг взбредет в голову ее поцеловать!