Читаем Правда о деле Савольты полностью

Здоровье Марии Кораль шло на поправку. Настроение у нее было прекрасное, и вскоре врач позволил ей встать с постели и гулять по саду, который окружил больницу. Погода стояла теплая, в ясном голубом небе не было ни единого облачка. Во время наших спокойных прогулок по саду мы говорили о пустяках, стараясь избегать интимных тем из нашего прошлого. После посещения Максом больницы мы ничего не слышали о Леппринсе. Перико Серрамадрилес время от времени звонил мне домой по телефону и интересовался нашими делами. Однажды, когда мы собирались на прогулку, явился доктор и сообщил, что здоровье Марии Кораль вполне удовлетворительно и завтра ее выпишут из больницы.

— Радуйтесь, сеньора, — сказал доктор с самыми лучшими намерениями. — Завтра вы вернетесь домой и сможете возобновить свою прежнюю жизнь.

Как только мы остались одни, она сразу же почувствовала себя хуже. Лицо ее омрачилось.

— Что ж нам теперь делать, Хавиер? — спросила она.

— Не знаю. Что-нибудь придумаем. Верь мне, — ответил я, желая ее успокоить, хотя и разделял ее страхи. С того дня, как Мария Кораль попала в больницу, я не выходил на работу, приближался день получки, а денег у нас не было. Что делать? Мы молча шли по аллеям, окаймленным забором и клумбами. Больные в колясках робко раскланивались с нами. Внезапно Мария Кораль остановилась передо мной.

— У меня есть идея!

— А ну выкладывай.

— Мы эмигрируем в Соединенные Штаты.

— Эмигрируем?

— Вот именно: соберем пожитки и махнем туда.

— А почему именно туда?

— Я слышала много чудес об этой стране. И всегда мечтала туда поехать. У молодежи там большое будущее. Можно заработать много денег, там полная свобода, делай что хочешь, никто тебя не спрашивает, кто ты, о чем думаешь, откуда приехал.

— Но, милая моя, в Штатах говорят по-английски, а мы с тобой не знаем по-английски ни слова…

— Чепуха! Там полно иммигрантов со всех стран. К тому же мы поедем туда не читать лекции, да и язык можно выучить, разве не так?

— Конечно, можно. Но что я там стану делать, не зная языка?

— Ты можешь пасти скот!

— Пасти скот? Какая чушь!

— Ну хорошо, не обязательно пасти скот, можно делать что-нибудь другое. Знаешь что? Ты станешь учить язык, пока не овладеешь им как следует, а я тем временем буду работать за двоих. Я могу выступать со своим старым акробатическим трюком.

— Ну уж нет!

— Не будь смешным! Ведь это же замечательно! Мы могли бы поехать в Голливуд, я бы устроилась там на работу: снималась бы в боевиках и детективах акробаткой или наездницей. Ты тоже стал бы киноактером. Для этого вовсе не надо говорить на каком-то языке.

Я прыснул от смеха, представив себя киноактером в широкополом сомбреро, скачущим верхом на коне по степи, под градом пуль.

— Я слишком некрасив для этого, — возразил я.

— Подумаешь! Том Микс тоже не блещет красотой, — парировала Мария Кораль с самым серьезным видом.

Ее так вдохновила эта идея, что мне не хотелось ее разочаровывать. В ту ночь, один, в пустой квартире, я долго размышлял, взвешивал, прикидывал до самого рассвета, но ничего не придумал. Днем я заехал за Марией Кораль и привез ее в извозчичьей карете. Квартиру я украсил цветами, но ее мучили воспоминания, повергая в печаль. Она легла в постель, приняла успокоительное, прописанное ей врачом, и крепко проспала до самого вечера.

Вечером нас навестил Перико Серрамадрилес. Он принес букет гвоздик, старался держаться непринужденно, но разговор никак не клеился. Я понимал, что происходит с моим приятелем, но не пришел ему на помощь, по опыту зная, что все мои усилия в этом смысле окажутся тщетными. Я вспомнил, какое неотразимое впечатление произвела на меня Мария Кораль, когда я увидел ее впервые в кабаре. Порочная, таинственная атмосфера кабаре, окружавшая ее, пробуждала в несчастной неодолимое желание предаться чувственным наслаждениям, стараясь угодить толстосумам. Перико Серрамадрилес, слишком неискушенный в подобных вещах, лишенный цинизма, который приходит с опытом, наверное, не отважился разрушить эту преграду, смалодушничав, совсем пал духом, не в силах противостоять легенде, превращенной в реальность. Встреча была короткой и натянутой. Прощаясь с ним, я уже знал наперед, что мы больше никогда не увидимся. Вернувшись в комнату, я под влиянием того впечатления, которое Мария Кораль произвела на моего приятеля, посмотрел на нее, словно на запретный плод, недоступный бедному помощнику адвоката, а припасенный на десерт богачам, таким, как Леппринсе. Я был раздражен, Мария Кораль кипела от гнева.

— Что с твоим другом? Почему он смотрел на меня, как на редкое насекомое? — спросила она.

— Он очень застенчив, — ответил я, не желая причинить ей боль.

— Ты хорошо знаешь, что дело не в этом, — проговорила она. — Я внушаю ему страх.

Я хотел сказать: «И мне тоже», но промолчал. В подобные минуты я чувствовал себя укротителем, который, входя в клетку со львами, понимает, что никто не посмеет войти туда вместе с ним, и хорошо сознает, что рано или поздно ему могут откусить голову. Но жребий был брошен, как сказал бы Кортабаньес, и оставалось лишь ждать, чем все это кончится.