Читаем Правда о деле Савольты полностью

— Никоим образом. Крестьянин живет в непосредственном контакте с природой. Промышленный же рабочий давно перестал видеть солнце, звезды, горы, растительность. И хотя жизнь тех и других протекает в материальной нужде, духовная нищета рабочего намного превосходит духовную нищету крестьянина.

— Мне кажется, ты слишком все упрощаешь. Будь по-твоему, крестьяне не переселялись бы в города, как они это делают.

Однажды, когда я слишком восторженно говорил об автомобилях, он сокрушенно покачал головой.

— Скоро лошади, вытесненные машиной, навсегда исчезнут. Их будут использовать только во время цирковых представлений, боя быков и на военных парадах.

— Неужели тебя всерьез волнует исчезновение лошадей, вытесненных прогрессом? — спросил я у него.

— Иногда мне кажется, что прогресс одной рукой уничтожает то, что создает другой. Сегодня навсегда исчезнут лошади, а завтра — мы.

AFFIDAVIT[9], ПРЕДСТАВЛЕННЫЙ КОНСУЛУ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ В БАРСЕЛОНЕ

ЭКС-КОМИССАРОМ ПОЛИЦИИ ДОНОМ АЛЕХАНДРО ВАСКЕСОМ РИОСОМ 21 НОЯБРЯ 1926 ГОДА

Свидетельский документ приложения № 2.

(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).

Я, Алехандро Васкес, под письменной присягой заявляю, что:

Родился в Антекаре (Малага) 1 февраля 1872 года, поступил на службу в полицейский корпус в апреле 1891 года и, так как отличился по службе в Вальядолиде, был повышен в чине в 1907 году и переведен в Барселону, где и живу поныне. В 1920 году оставил вышеупомянутый полицейский корпус и перешел на службу в коммерческий департамент по поставкам товаров. За время службы в полиции мне представился случай самому вести дело, которое теперь именуется «делом Савольты». Но еще до того, как мне было поручено расследование этого дела, я узнал о существовании Доминго Пахарито де Сото в связи с появлением нескольких его статей в рабочей газете «Ла Вос де ла Хустисиа», которые носили откровенно подрывной, вызывающий характер. Никаких данных о происхождении вышеупомянутой личности не имелось; известно было только, что он родился в Галисии, нигде не служил, снимал комнату в доходном доме и находился в сожительстве с женщиной, от которой имел ребенка, пренебрегая тем, что их брачный союз не был освящен католической церковью. Среди литературы, которую он читал, были книги таких авторов, как Роберто Оуэн, Михаил Бакунин, Энрике Малатеста, Ансельмо Лоренсо, Карл Маркс, Эмиль Золя, и другие. А среди наиболее типичных — брошюры таких авторов, как Анхель Пестанья, Хуан Гарсиа Оливер, Сальвадор Сеги, а также Андрес Нино. Читал он и такие антиправительственные журналы, как «Ла Ревиста Бланка», «Ла Вос дель Трабахо», «Эль Конденадо» и, среди прочих, уже упомянутая газета «Ла Вос де ла Хустисиа», в которой сотрудничал. Скорее всего, он тесно общался с упомянутым выше Андресом Нин (смотри прилагаемую карточку), а, возможно, и с другими руководителями подобного рода, но в какой степени, утверждать с достоверностью не берусь…

Д. Когда вы познакомились с Леппринсе?

М. Точная дата нашего знакомства выпала из моей памяти. Помню только, что произошло это в начале осени 1917 года, когда августовские стачечные волнения закончились.

Д. Опишите коротко ваше знакомство.

М. Леппринсе прошел в кабинет Кортабаньеса, и после разговора с ним адвокат вызвал меня к себе и велел оказывать Леппринсе всяческие услуги. Мы с Леппринсе сели в его автомобиль и поехали ужинать сначала в ресторан, а потом заехали в кабаре.

Д. Куда, вы сказали?

М. В кабаре. В ночное заведение, где…

Д. Я прекрасно знаю, что такое кабаре. Мой вопрос вызван скорее недоумением, чем незнанием. Продолжайте.

Кабаре представляло собой большую залу, в которой выстроилась прямоугольником дюжина столов вокруг пустого пространства. В глубине залы стояли пианино и два стула. На стульях лежали саксофон и виолончель. Сильно накрашенная женщина в узком длинном до пят платье с глубокими разрезами по бокам играла польку на пианино в ритме ноктюрна. Едва мы вошли, она прекратила играть.

— Я так и знала, что вы меня не минуете, — заговорщицки проговорила она и направилась к нам, улыбаясь и выставляя вперед ногу так, словно пальцами пробовала температуру воды с берега; при этом нога выныривала из разрезов платья. Леппринсе поцеловал ее в обе щеки, а я протянул для пожатия руку, которую она задержала в своей на некоторое время, продолжая говорить:

— Я посажу вас за лучший столик. Хотите поближе к оркестру?

— Нет, нет, как можно дальше.