Читаем Правда и Небыль полностью

Он хорошо знал: сколько-нибудь значительные деньги обычно находятся в руках людей, которые их любят и умеют добывать. Деньги — живая материя. Они имеют разум. Знают, к кому идти, а от кого бежать. Шкулявичюс был исключением из этого правила, но таким, которое только подтверждает всеобщий закон. Своё состояние человек получил исключительно благодаря редкому сочетанию исторических обстоятельств. Поэтому, собственно, Юрьев и запомнил его историю.

Эрикус Юргисович был типичнейшим советским интеллигентом. Большую часть жизни проработал в вильнюсском Литературном музее имени Пушкина на более чем скромной зарплате. Ни жены, ни детей. Ютился в крошечной квартирке в историческом центре, которую получил как музейный работник. Обстоятельства жизни его нисколько не волновали: окружающая действительность искусствоведа вообще мало трогала. Его интересы были сосредоточены на прошлом.

Прежде всего, это касалось живописи: он был знатоком поставангарда (себя он считал первооткрывателем в некоторых областях этого направления и главным экспертом по ряду любимых им художников). По соответствующей тематике были защищены сначала кандидатская, а потом и докторская диссертации. С докторской пришлось повозиться: в тексте не было ссылок на классиков марксизма-ленинизма. Однако Шкулявичюс всё-таки защитился: извёл всех своим упрямством.

Было у него и ещё одно хобби — восстановление семейной истории. Старикан являлся последним представителем старинного рода Шкулявичюсов, по семейным легендам когда-то владевшего половиной старого Вильно. Изыскания Эрикуса показали, что легенды преувеличивали, но всё же у его предков и родственников, чьим наследником он являлся, были недвижимость в историческом центре, четыре доходных дома и земля, которую те сдавали в аренду. Ценность всех этих сведений была чисто исторической. Во всяком случае, Шкулявичюс так думал.

В 1989 году аполитичный музейщик вступил в «Саюдис», поскольку организацию возглавляли интеллигентные люди, а в интеллигенцию Шкулявичюс верил. Некоторое время он ходил на митинги и подписывал какие-то обращения. Потом ему всё разонравилось, да и вообще атмосфера в республике стала какой-то неприятной.

Конец СССР и начало независимости для Шкулявичюса означали одно: нищету. Правда, у него к тому времени был приработок — экспертиза: подлинность полотен знакомых ему художников он определял на глаз. Ошибался крайне редко. Можно сказать, почти не ошибался. Но и этих заработков едва хватало даже на оплату коммуналки.

И тут случилось чудо. Сейм принял закон со скучным названием «О процедуре и условиях восстановления прав собственности на существующую недвижимость», более известный как закон о реституции. Шкулявичюс, ни на что особенно не рассчитывая, просто так, подал в комиссию документы. Из которых следовало, что он, Эрикус Шкулявичюс, является наследником семьи, владевшей недвижимостью в Вильно и немалыми земельными угодьями.

Трудно сказать, как сложилось бы дальнейшее, занимайся этим Эрикус Юргисович в одиночку. Но Шкулявичюсу повезло: один из его постоянных клиентов, через руки которого регулярно проходили интересные полотна, узнал о ситуации и вызвался помочь. Разумеется, небескорыстно: он предложил потомку землевладельцев в обмен на хлопоты выкупить у него возвращённую собственность по божеской цене. Тот согласился. И поэтому так и не узнал, как же, собственно, проходил процесс возвращения собственности. Просто в один прекрасный день ему сказали, что он стал официальным владельцем нескольких зданий в историческом центре и бывших доходных домов, а также хозяином больших участков земли, всунули в руки пухлую папку с разными документами и заставили подписать кучу каких-то бумажек, которых Шкулявичюс не прочитал, ибо ничего не понимал ни в самих бумажках, ни в том, что происходит. Часть территории, принадлежавшей его предкам, занимала военная часть, так что ему выплатили компенсацию по ценам 1939 года.

Недвижимость и землю Эрикус Юргисович продал благодетелю по той цене, которую тот предложил. После чего стал обладателем восемнадцати миллионов евро. Когда он увидел выписку со своего счёта в банке, старику стало плохо. Ему и в голову не могло прийти, что зачисленная сумма могла бы быть в несколько раз больше. Но в тот момент Шкулявичюсу было всё равно, сколько у него миллионов — восемнадцать или сорок восемь. И те, и другие суммы находились далеко за пределами его воображения.

Полгода искусствовед привыкал к своему новому статусу. К хорошему привыкаешь быстро, и он на какое-то время ощутил себя стариком, поймавшим золотую рыбку.