Читаем Повести полностью

Дядя Федор тоже ругался. Он советовал объездчику самому попробовать удержать коров в такое время.

 — Я тебя знаю! — кричал объездчик. — Ты шустер на язык. Гляди, эта штука, — поднял он нагайку, — походит по твоей спине!

 — Ах, ты сопливый черт, — рассердился дядя Федор, — доживи‑ка до моих лет да тогда и грози! Ишь, барский барбос!

Погрозившись еще, объездчик ускакал. Старик расстроился, весь день ругался и ударил Данилку плетью за то, что тот, копая новый клад, прозевал двух коров, и они удрали домой.

С вами пропадешь! — закричал он. — Один дурак все поля изрыл, другой — в книжках торчит, третий… — Про Ваньку ничего не сказал.

Вечером старик ходил к старосте, советовался, как дальше быть.

 — А ты паси, не бойся, — сказал ему староста.

 — Скот загонят, кто отвечать будет?

 — Не загонят. Пусть попробуют, мы им тогда…

Невзирая на угрозы объездчика, мы начали пасти на опушке леса. Коровы не бегали от оводов, ходили спокойно, пощипывая лесную и луговую траву. Было хорошо и нам.

 — Эх, если отойдет нам этот лес… — вздохнул Ванька. — Жизнь!

 — Раз на то пошло, знамо отойдет, — сказал я. — ¹ Ты гляди, какие бунты в селах идут.

 — И пожары, — добавил Ванька.

Про пожары он сказал не зря. Каждую ночь то в одной, то в другой стороне полыхают зарева. Вчера после ужина мы играли с девками возле Гагариной мельницы. Вдруг Степка крикнул:

 — Ребя, гляди!

За кокшайской горой сначала медленно, будто месяц всходил, затем все ярче выступало зарево. Вот уже осветило оно гору, небо над ней стало кровавое, где‑то глухо ударили в набат. Не успело угаснуть это зарево, как вспыхнуло новое, левее. Оно взметнулось сразу, над ним мы увидели небольшую тучку.

 — Полыхает! — произнес кто‑то.

Прижавшись к мельнице, мы чуть дышали. Нас объял смешанный с радостью страх. Мы говорили шепотом. Каждый ждал: вот–вот появится такое же зарево над имением нашей барыни, над имением Шторха, Владыкина, Климова.

 — Третье! — воскликнул Костя.

Новое зарево повисло в воздухе в противоположной стороне, верст за пятнадцать. Стали прикидывать, что горит — село Неждаевка или хутор?

 — Неждаевка левее.

 — Может, Корчагине?

 — То — совсем в стороне. Беспременно хутор.

Мужики, бабы и ребятишки спали теперь на улице не раздеваясь. Сундуки и остальное добро снесли — кто в погреба, кто в амбары. Возле каждой избы стояли кадки с водой.

 — Упаси бог, грешина случится, — говорила мать, — так все добро и погорит.

Какое уж «добро» могло у нас погореть, не знаю, но пожара мать боялась больше, чем соседские бабы. У тех, верно, хоть что‑нибудь имелось в сундуках, а у нашей матери и сундук‑то худой, лубочный, а в нем всего два холста да домашняя тканина на рубашки. Пока в селе был только один пожар. Сгорела изба возле писаря Апостола. Она горела так шустро, что пожарникам и делать уже было нечего. Я заметил, что эти ночные пожары ободряют мужиков, вселяют в них храбрость.

Через день–два уже стало известно, где что сгорело. Горели большие хутора и усадьбы.

Чувство храбрости передалось и дяде Федору, и нам. Не боясь объездчиков, мы решили пасти не только возле леса, но и в лесу.

Мужики двоили пары. Хлеба поспевали раньше срока. В колосьях ссыхалось зерно. Скоро уборка ржи.

Сегодня мы пригнали стадо к лесу с другой стороны. Тут еще не были ни разу. Опушка стояла с нетронутой травой. Несмотря на храбрость, навеянную заревами, все же мы испытывали тревогу. И не только мы, но и коровы как бы тоже знали, что едят чужой корм. Они так воровато хватали траву, так настороженно оглядывались, что, кажется, крикни им: «объездчик!» — и сразу метнутся из леса.