Читаем Повести полностью

Из-за шоферского плеча было удобно и приятно смотреть на пустынную ленту шоссе, по обе стороны которого проносились навстречу заборы, деревья, хаты, столбы. Посторонились, пропуская нас, парень и девушка. Она заслонила ладонью глаза, а он смело и прямо смотрел в яркий свет фар. Село кончалось, шоссе выходило на полевой простор, который сузился в ночи до неширокой ленты дороги, ограниченной с боков двумя белесыми от пыли канавами.

Заведующий районе повернулся вполоборота и сказал, обращаясь к Ткачуку:

- Зря вы там, за столом, насчет Мороза этого. Непродуманно.

- Что непродуманно? - сразу недобро напрягся на сиденье Ткачук, и я подумал, что не стоит опять начинать этот нелегкий для обоих разговор.

Ксендзов, однако, повернулся еще больше - казалось, у него был какой-то свой на это расчет.

- Поймите меня правильно. Я ничего не имею против Мороза. Тем более теперь, когда его имя, так сказать, реабилитировано…

- А его и не репрессировали. Его просто забыли.

- Ну пусть забыли. Забыли потому, что были другие дела. А главное, были побольше, чем он, герои. Ну в самом деле, - оживился Ксендзов, - что он такое совершил? Убил ли он хоть одного немца?

- Ни одного.

- Вот видите! И это его не совсем уместное заступничество. Я бы даже сказал - безрассудное…

- Не безрассудное! - обрезал его Ткачук, по нервному прерывающемуся голосу которого я еще острее почувствовал, что сейчас говорить им не надо.

Но, как видно, у Ксендзова тоже что-то накипело за вечер, и теперь он хотел воспользоваться случаем и доказать свое.

- Абсолютно безрассудное. Ну что, защитил он кого? О Миклашевиче говорить не будем - Миклашевич случайно остался в живых, он не в счет. Я сам когда-то занимался этим делом и, знаете, особого подвига за этим Морозом не вижу.

- Жаль, что не видите! - чужим, резким голосом отрезал Ткачук. - Потому что близорукий, наверно! Душевно близорукий!

- Гм… Ну, допустим, близорукий, - снисходительно согласился заведующий районе. - Но ведь не я один так думаю. Есть и другие…

- Слепые? Безусловно! И глухие. Невзирая на посты и ранги. От природы слепые. Вот так! Но ведь… Вот вы скажите, сколько вам лет?

- Ну, тридцать восемь, допустим.

- Допустим. Значит, войну вы знаете по газетам да по кино. Так? А я ее своими руками делал. Миклашевич в ее когтях побывал, да так и не вырвался. Так почему же вы не спросите нас? Мы ведь в некотором роде специалисты. А теперь же сплошь и во всем специализация. Так мы - инженеры войны. И про Мороза прежде всего нас спросить надо бы…

- А что спрашивать? Вы же сами тот документ подписали. Про плен Мороза,

- загорячился и Ксендзов.

- Подписал. Потому что дураком был, - бросил Ткачук.

- Вот видите, - обрадовался заведующий районе. Он совсем уже не интересовался дорогой и сидел, повернувшись назад лицом, жар спора захватывал его все больше. - Вот видите. Сами и написали. И правильно сделали, потому что… Вот теперь вы скажите: что было бы, если бы каждый партизан поступал так, как Мороз?

- Как?

- В плен сдался.

- Дурак! - зло выпалил Ткачук. - Безмозглый дурак! Слышишь? Останови машину! - закричал он шоферу. - Я не хочу с вами ехать!

- Могу и остановить, - вдруг многообещающе объявил хозяин «газика». - Если не можете без личных выпадов.

Шофер, похоже, и впрямь притормаживал. Ткачук попытался встать - ухватился за спинку сиденья. Я испугался за моего спутника и крепко сжал его локоть.

- Тимох Титович, подождите. Зачем же так…

- Действительно, - сказал Ксендзов и отвернулся. - Теперь не время об этом. Поговорим в другом месте.

- Что в другом! Я не хочу с вами об этом говорить! Вы слышите? Никогда! Вы - глухарь! Вот он - человек. Он понимает, - кивнул Ткачук в мою сторону. - Потому что умеет слушать. Он хочет разобраться. А для вас все загодя ясно. Раз и навсегда. Да разве так можно? Жизнь - это миллионы ситуаций, миллионы характеров. И миллионы судеб. А вы все хотите втиснуть в две-три расхожие схемы, чтоб попроще! И поменьше хлопот. Убил немца или не убил?.. Он сделал больше, чем если бы убил сто. Он жизнь положил на плаху. Сам. Добровольно. Вы понимаете, какой это аргумент? И в чью пользу…

Что-то в Ткачуке надорвалось. Захлебываясь, словно боясь не успеть, он старался выложить все наболевшее и, должно быть, теперь для него самое главное.

- Мороза нет. Не стало и Миклашевича - он понимал прекрасно. Но я-то еще есть! Так что же вы думаете, я смолчу? Черта с два. Пока живой, я не перестану доказывать, что такое Мороз! Вдолблю и самые глухие уши. Подождите! Вот он поможет, и другие… Есть еще люди! Я докажу! Думаете, старый! Не-ет, ошибаетесь…