Читаем Повести полностью

- Ну, начнем выносить, лейтенант? - послышался голос Уханова. - Этого дурындаса тоже придется на плечах волочь? Глянь-ка, лейтенант, что фриц делает - тронулся или озверел. Дать ему раз промеж глаз, чтоб успокоился?

Кузнецов сначала не понял, что с немцем. Развязанный Ухановым, он белым бревном катался по дну воронки, неистово колотил меховыми своими сапогами и руками по снегу, вскидывал эпилептически головой, выгибался, бился грудью о землю, издавая рыдающее, звериное подвывание; синели оскаленные в беззвучном смехе зубы, истерично были выпучены глаза. Он не то обезумел от холода, не то согревался, может быть испытывая какую-то звериную радость оттого, что кончилось это страшное лежание в воронке в закаменелых объятиях русского разведчика в ожидании смерти.

- Ферфлюхтер, ферфлюхтер!.. [2] - выборматывал, хрипя, немец с закипевшей пеной в углах рта. - Рус… рус! Ферфлюхтер!..

- Похоже, немчишка - какой-то чин, - проговорил Уханов, со снисходительным любопытством наблюдая за немцем. - Ругается, лейтенант? Психует?

- Похоже, - ответил Кузнецов.

Потом немец обмяк, лег на бок, а руки его в меховых перчатках начали толкаться где-то внизу живота, откидывать полу шинели; спина напружилась, потом внезапно он закинул голову, заводя за лоб глаза, и лающе не то заплакал, не то завыл, суетливо колотя меховыми сапогами по снегу.

- Дуй в штаны, фриц, теплее будет, - насмешливо сказал, уяснив этот жест, Уханов. - Ширинки тут расстегивать некому. Потерпишь, гитлеровская зануда. Денщика с ночным горшком нет.

- Ферфлюхтер, рус, ферфлюхтер!.. Ихь штербе, рус…[3]

- Штейт ауф! [4] - вдруг произнес команду Кузнецов, мучительно вспоминая знакомые еще по школе немецкие слова, и подошел к затихшему на дне воронки немцу. - Штейт ауф! - приказал он снова. - Встать!

Глаза немца, остекленев на костяном лице, нацелились снизу вверх в его сторону, и Кузнецов, толкнув его автоматом в плечо, повторил резче:

- Штейт ауф, шнель! [5] Шнель, говорят!

Тогда немец оторопело сел, тут же попытался встать, но не удержался на ногах и неуклюже повалился на бок на скате воронки; затем с клокочущим всхлипом оперся руками, поднялся на четвереньки и с расстановками, медленно выпрямился. А выпрямившись, стоял непрочно, шатаясь, - был на голову выше Кузнецова, очень крупный, плотный в теле, чрезмерно утолщенный в своей подбитой мехом теплой шинели, и так близко виден был этот чужой взгляд немца - взгляд, ждущий удара, настороженный и в то же время через силу намеревающийся еще быть высокомерным.

- Будешь сопровождать его, Уханов. Сволочь, видно, основательная! - сказал Кузнецов с едким щекотным чувством оттого, что перед ним стоит вблизи живой, ненавистный даже в воображении гитлеровец. Да, он их всех вот такими и представлял и поэтому сейчас ни на минуту не сомневался, что в душе этого пленного не оставалось ничего человеческого, свойственного нормальным людям.

Между ними были пропасть страданий, кровь, отчужденная и непонятная друг другу жизнь, непримиримые, враждебные друг другу понятия. Между ними была война и приготовленное к стрельбе оружие.

- И отвечаешь за него? - зло бросил Кузнецов.

- Доведу, лейтенант. Будет шагать как шелковый, - пообещал Уханов и, подойдя, грубовато и бесцеремонно похлопал по карманам немца, вынул зажигалку, вместе с ней смятую пачку сигарет, нестеснительно расстегнул шинель, достал из зазвеневшего орденами мундира портмоне, после чего отогнул рукав его затвердевшей на морозе шинели, проговорил полувопросительно:

- Смотри ты, как нянчились с ним разведчики, все оставили… Взять часы, лейтенант?

- Оставь их к черту! И зажигалку, и сигареты! И это все! - быстро и гадливо выговорил Кузнецов. - Брать у вшивой фашистской сволочи!..

- Не видно, что вшив. - Уханов с усмешкой отпустил рукав немца, раскрыл портмоне. - Глянь-ка, лейтенант, какие-то фотографии… У всех немцев на фотографиях дети как ангелы, особенно девочки, замечал, нет? И в белых чулочках.

- Не замечал. Отдай все, - приказал Кузнецов, не выказав ни малейшего любопытства к фотографиям.

- Ответь мне, лейтенант: на кой хрен мы всегда с ними церемонимся?

А немец, видимо, что-то понял. При повторяющемся слове «лейтенант» в глазах его тотчас исчезло натужно-высокомерное выражение, переменилось на выражение неуверенной просьбы, и он качнулся в сторону Кузнецова, этого русского, насупленного, зло приказывающего мальчика, выхрипнул:

- Сигаретен… мейн сигаретен… герр лейтенант!.. Раухен, раухен. Ихь виль раухен, герр лейтенант! Раухен! [6]

Он опять не устоял на ногах, осел задом в снег, снизу глядя на Кузнецова и подергивая шеей, судорожно глотал слюну.

- Отдай ему. Хочет курить, видишь? - сказал Кузнецов презрительно.

С нахмуренными бровями он подошел к разведчику. Разведчик все в том же неизменном положении лежал на спине, ноги раздвинуты, парок рваным облачком пульсировал над стянутым на лице капюшоном. Его сейчас нужно было выносить отсюда, и невозможно было представить, как сделать это, не задевая и не тревожа его раненую и перетянутую жгутом ногу.