Читаем Повести полностью

— Страшен сон, да милостив бог, голубчик, — сказала она, но без всякого страха улыбнулась во все широкое дряблое лицо. — Проходил тут один важный товарищ со значком и толковал, что пойдет свобода торговать.

— Слыхал? — спросил Громов Кононова, повернув к нему рябое, как гранитный камень, темное лицо и мучительно щурясь, может, от горячей пыли. — Выходит, лучше нашего чуют…

— Опять двадцать пять! — насмешливо сказал Кононов и обратился к бабе, застывшей в выжидательной торгашеской улыбке: — Вот что, тетка, покупать мы не станем, купила нет… Кожанку ты нам на хлеб поменяешь?

— Нет, голубчик, не меняю, — торопливо заговорила она и, растопырив пухлые пальцы, прикрыла свои хлебы.

— Почему же не меняешь? — спросил удивленно Кононов. — Ведь на прошлой неделе меняла.

— А много уж очень я наменяла. Куда мне с ним! Уже какие ни есть, а лучше деньги…

— Ну, тетка, — грубо прервал Громов, — за это знаешь куда…

— Да ты не грозись больно, — сказала баба. — Ишь… сами почему серебро чеканите?

— Что ты, дура, врешь… Как чеканим?

— А так чеканите! Думаешь, не знаем?

Громов круто повернулся к Кононову.

— Слыхал? — спросил он и, не дожидаясь ответа, быстро пошел прочь.

Кононов хотел ему что-то крикнуть, но, видимо, раздумал и, усмехнувшись, побежал догонять. Через несколько минут быстрого хода окликнул Громова, широко шагавшего впереди:

— Погоди, вон татары, продадим им, а на деньги хлеба купим.

Громов замедлил шаг, оглянулся… Остановился. Подошел.

Кононов уже показывал товар…

— Ай-яй, шибко дыра большой! — говорил круглолицый рыжий татарин в темной от грязи и носки, потертой тюбетейке бордового бархата. — Пять тышч, — сказал он и, точно объясняя цифру, указал на дырочку в рукаве.

— Мало, знаком… Дай пятнадцать!

— Нельзя, товарищ, никак не можем.

— Ну, да ладно, черт с тобой… бери, давай деньги!

Получив деньги, быстро пошли в сторону хлебных ларьков. Не знали они, что издали наблюдал за ними черноусый человек в справной военной одежде. И только скрылись они с глаз, подошел этот человек к татарину и спросил, повертывая куртку:

— Почем продаешь?

— Пятьдесят тышч, пожалста, господин комиссар…

— А у них небось тысяч за десять взял? А?

Татарин отрицательно закивал головой, но его хитрые, улыбающиеся глазки сами признавались в том, что догадка Дегтярева (это был он) основательна.

«Дурачье», — подумал Дегтярев о Кононове и Громове, подумал с пренебрежительным презрением и злобой, точно они его обидели, и сказал татарину, оправдывая его:

— А тебе, малай, нельзя без обмана: такое твое дело кулацкое. Ну, уступи половину, тогда возьму.

С аппетитом торговались, сошлись на тридцати пяти тысячах.

«Последние советские…» — Дегтярев не додумал мысли, точно боялся, что кто-то может услышать ее.

— Да ты мне заверни, — сказал он, еще раз оглядывая куртку, и, наслюнявив палец, стал смывать еле заметное кровавое пятнышко на рукаве.

Кононов и Громов дошагали до калитки курсов.

— Ну, ломай, Захар, надвое, — запыхавшись от быстрого шага, сказал Кононов, подавая буханку Громову. И, одобрительно глядя, как мгновенно, показывая черную мякоть, разошлась надвое буханка в крепких руках кузнеца, он добавил как бы без связи: — А ведь монету мы, верно, чеканим.

— Чеканим? — спросил Громов и неподвижно застыл, не доломав нижней корки хлеба.

Кононов усмехнулся.

— А чего ж ты так испугался? Ты бы лучше о том подумал, Захар, что от нашего барахла она отказалась, а советским деньгам оказала полное доверие… Неужто ты не понимаешь, что в этом сейчас сила нашего государства? — оживленно спросил он.

— Деньги есть деньги, что ты на них ни нарисуй, — огрызнулся Громов.

— Эх, Захар… Захар!.. — горячую, но сдержанную ласку услышал Громов в голосе Кононова. — Коммунистом ты себя назвал, за наше дело боролся, а что оно есть, наше дело, до этого ты еще не дошел… Деньги — это самое лучшее мерило труда, которое пока изобрело человечество. Лучшего — нет… И в наших руках… Идем ко мне, Захар! Чай пить будем. Идем, разберемся вместе — и вся твоя злоба минет, Захар…

Наклонив голову вперед, Громов прислушивался к этому зову, звучащему словно издалека. «А может, и верно пойти?» Он глядел на это болезненное, ласковое и непоколебимое лицо, видел эту суровую, с черными мельчайшими крупинками металла, кожу… Да, это свой. Но ведь и Васильев, который столько раз бранил и уговаривал, ведь он тоже свой. Все уговаривают. Но разве сам-то он маленький?

— Никуда я не пойду, — сказал Громов, — и разговаривать мне не о чем.

Что-то дернулось на лице у Кононова.

Взяв из рук Громова свою половину буханки, он отвернулся… Стукнула калитка, тяжелые шаги Громова становятся глуше, тише, и Громов ушел.

Опустив голову, Кононов стоит один.

Потом он поднял голову, прислушался к голосам. Там кучка курсантов в короткой и жидкой тени тополей ждала барабана, заканчивающего томительно-жаркий послеобеденный час. Кононов тихонько присел сбоку. Он умеет подходить, никому не мешая, не привлекая вниманья.